Лента контента

Requiem подвала

В подвале пахнет кровью и водой.
Здесь лампочка — одна на всю вселенную.
Она мигает — тускло, золотой
ослепший глаз над бездной откровенною.

Здесь стены помнят каждый крик и стон,
впечатанный в бетон, как буква в камень.
И каждый, кто входил, — уже не он.
А кто не вышел — стал подвальным пламенем.

Считаю трещины — их ровно семь.
Как дней в неделе. Как смертных грехов.
Как нот, которых хватит, чтобы — всем —
пропеть последний, без конца, без слов.

Трубы гудят. В них — голоса.
Не мёртвых — нет. Живых — но тех,
кто позабыл, что значит — чудеса,
кто выучил, что вера — это грех.

Один сапог. Окурок. Гвоздь.
И надпись мелом: «Был Иван».
Не гость. Не странник. Просто — гость
земли, отправленный в туман.

Я выйду? Может быть. Когда-нибудь.
Когда подвал устанет быть подвалом.
Когда вода найдёт обратный путь.
Когда лампочка станет — карнавалом.

Но это — нет. Не будет. Не сейчас.
Подвал — он вечен. Он — единственный рассказ
о том, как тьма становится жильцом,
а человек — её дверным кольцом.

На рассвете

На рассвете морг белее облаков.
Простыни — как паруса без корабля.
Здесь не пахнет смертью. Пахнет — молоком,
прокисшим, как последняя земля.

Санитар выходит. Курит. Тишина
такая — слышно, как растёт трава
на кладбище за стенкой. Вся — одна.
И вся — ничья. Как вдовья голова.

Я видел: утром привезли старуху.
Она лежала — руки по швам —
как солдат, отдавший честь по слуху,
не зная, что салют — не к торжествам.

Её зрачки — два высохших колодца.
В них — ни воды, ни неба, ни лица.
Лишь отражение того, что бьётся
о стенки — без начала, без конца.

Санитар вернулся. Бросил сигарету.
Подписал бумагу. Номер — сорок три.
Сорок три — как строчки в том куплете,
который не допел. Смотри:

вот — человек. Вот — бирка на ноге.
Вот — формуляр. Вот — жизнь в одной строке:
«Иванова. Семьдесят лет. Одна.
Причина — остановка. Тишина.»

На рассвете морг белее снов.
Простыни — натянуты, чисты.
И от этой белизны — без слов —
хочется закрыть глаза. И — ты

закрываешь. Но не спишь. И знаешь:
эта белизна — она навеки.
Как молоко — в пустом стакане.
Как рассвет — в закрытом морге — рано.