Лента контента

Часть первая. Малиновка

Лето 1869 года.

Малиновка почти не изменилась за двадцать лет. Тот же старый дом с колоннами, тот же обрыв над Волгой, та же беседка в глубине сада. Только хозяева постарели — и те, кто остался.

Вера Васильевна сидела на террасе, глядя на реку. Ей было уже за сорок, и если бы кто-нибудь из прежних знакомых увидел её сейчас, он бы с трудом узнал в этой полной, рано поседевшей женщине ту стройную красавицу, которая когда-то сводила с ума всех окрестных помещиков.

Она так и не вышла замуж. Райский уехал за границу и больше не возвращался — говорили, что он стал художником, выставляется в Париже, но сам он писем не писал. Тушин женился на другой — на тихой, незаметной девушке из соседнего уезда, которая родила ему пятерых детей и умерла в родах шестого.

А Марк... О Марке она старалась не думать.

— Тётушка!

Вера обернулась. К ней бежала молодая девушка в светлом платье — Наташа, дочь её покойной сестры Марфиньки.

— Тётушка, там карета едет! Кто-то к нам!

Часть вторая. Гость из прошлого

Гостем оказался старый знакомый — Николай Андреевич Козлов, товарищ Райского по университету, а ныне — известный адвокат в Петербурге.

— Вера Васильевна, — сказал он, когда они остались одни, — я приехал по делу. Помните ли вы Марка Волохова?

Сердце её сжалось.

— Помню, — ответила она ровным голосом.

— Он умер. Три месяца назад, в Сибири. Был сослан после очередной истории, там заболел и... Перед смертью он просил передать вам вот это.

Козлов протянул ей небольшой свёрток. Вера развернула его дрожащими руками. Внутри была записная книжка в потёртом кожаном переплёте.

— Там его записки. Дневник, если угодно. Он вёл его много лет. И всё это время... — Козлов замялся. — Всё это время он писал о вас.

Часть третья. Дневник Марка

Вечером, когда дом затих, Вера села у окна и открыла дневник.

Записи были краткими, отрывистыми, но за каждой строчкой она слышала его голос — насмешливый, резкий, но и беззащитный в своей откровенности.

«Март 1850. Сегодня снова думал о ней. О Вере. Глупо. Прошло столько лет, а я всё помню — каждое её слово, каждый взгляд. Она была единственной женщиной, которая видела меня настоящего. И не испугалась».

«Ноябрь 1852. Арестован. Этап в Сибирь. Странно — не жалею ни о чём. Только о том, что так и не сказал ей главного».

«Июль 1858. Получил письмо от Райского. Он пишет, что Вера не замужем. Что живёт в Малиновке с бабушкой. Что постарела, но по-прежнему красива какой-то особенной, внутренней красотой. Я не удивлён. Я всегда знал, что она не такая, как все».

«Декабрь 1868. Болен. Кашляю кровью. Доктор говорит — недолго осталось. И знаете что? Единственное, о чём жалею — что не сказал ей тогда, на обрыве: «Я люблю тебя». Не «уедем вместе», не «будь моей» — просто «люблю». Может быть, это бы всё изменило. Может быть — нет. Но я так и не узнаю».

Часть четвёртая. На обрыве

На следующий день Вера пошла на обрыв — впервые за много лет. Тропинка заросла, кусты разрослись, но она помнила дорогу.

Вот то место, где они встречались. Где он обнимал её, шептал какие-то слова, которые она давно забыла. Где она отдала ему то, что не должна была отдавать, — и что потом мучило её всю жизнь.

Или не мучило? Она уже и сама не знала.

— Тётушка?

Она обернулась. Наташа стояла за её спиной, с тревогой глядя на неё.

— Я шла за вами. Беспокоилась. Вы сегодня какая-то странная.

Вера взяла племянницу за руку.

— Наташа, ты когда-нибудь любила?

Девушка покраснела.

— Я... Не знаю. Может быть.

— Когда полюбишь — не бойся. Не прячься. Не жди, пока всё пройдёт само. Скажи ему — прямо, честно. Даже если он уйдёт, даже если ничего не получится — ты хотя бы будешь знать, что попыталась.

— Тётушка, вы о ком?

— О себе. О своих ошибках. Я была трусихой, Наташа. Боялась всего — общества, бабушки, самой себя. И в результате потеряла единственного человека, который любил меня по-настоящему.

Эпилог

Вера Васильевна прожила ещё пятнадцать лет. Она так и не вышла замуж, но не была несчастна. У неё была Наташа, которая выросла, вышла замуж за хорошего человека и родила троих детей. Была Малиновка, которую она сохранила и передала племяннице. Были книги, которые она читала долгими зимними вечерами.

И был дневник Марка, который она перечитывала снова и снова — не для того, чтобы мучить себя, а для того, чтобы помнить.

Помнить, что любовь — это не слабость, а сила. Что признание в любви — не поражение, а победа. Что лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал.

На её могиле, рядом с могилами бабушки и сестры, поставили простой белый крест. Надпись на нём гласила: «Вера Васильевна. 1829-1884. Упокой, Господи, душу рабы Твоей».

А в кармане её платья, когда её хоронили, лежала потёртая записная книжка в кожаном переплёте.