Лента контента

Часть первая. Малиновка

Лето 1869 года.

Малиновка почти не изменилась за двадцать лет. Тот же старый дом с колоннами, тот же обрыв над Волгой, та же беседка в глубине сада. Только хозяева постарели — и те, кто остался.

Вера Васильевна сидела на террасе, глядя на реку. Ей было уже за сорок, и если бы кто-нибудь из прежних знакомых увидел её сейчас, он бы с трудом узнал в этой полной, рано поседевшей женщине ту стройную красавицу, которая когда-то сводила с ума всех окрестных помещиков.

Она так и не вышла замуж. Райский уехал за границу и больше не возвращался — говорили, что он стал художником, выставляется в Париже, но сам он писем не писал. Тушин женился на другой — на тихой, незаметной девушке из соседнего уезда, которая родила ему пятерых детей и умерла в родах шестого.

А Марк... О Марке она старалась не думать.

— Тётушка!

Вера обернулась. К ней бежала молодая девушка в светлом платье — Наташа, дочь её покойной сестры Марфиньки.

— Тётушка, там карета едет! Кто-то к нам!

Часть вторая. Гость из прошлого

Гостем оказался старый знакомый — Николай Андреевич Козлов, товарищ Райского по университету, а ныне — известный адвокат в Петербурге.

— Вера Васильевна, — сказал он, когда они остались одни, — я приехал по делу. Помните ли вы Марка Волохова?

Сердце её сжалось.

— Помню, — ответила она ровным голосом.

— Он умер. Три месяца назад, в Сибири. Был сослан после очередной истории, там заболел и... Перед смертью он просил передать вам вот это.

Козлов протянул ей небольшой свёрток. Вера развернула его дрожащими руками. Внутри была записная книжка в потёртом кожаном переплёте.

— Там его записки. Дневник, если угодно. Он вёл его много лет. И всё это время... — Козлов замялся. — Всё это время он писал о вас.

Часть третья. Дневник Марка

Вечером, когда дом затих, Вера села у окна и открыла дневник.

Записи были краткими, отрывистыми, но за каждой строчкой она слышала его голос — насмешливый, резкий, но и беззащитный в своей откровенности.

«Март 1850. Сегодня снова думал о ней. О Вере. Глупо. Прошло столько лет, а я всё помню — каждое её слово, каждый взгляд. Она была единственной женщиной, которая видела меня настоящего. И не испугалась».

«Ноябрь 1852. Арестован. Этап в Сибирь. Странно — не жалею ни о чём. Только о том, что так и не сказал ей главного».

«Июль 1858. Получил письмо от Райского. Он пишет, что Вера не замужем. Что живёт в Малиновке с бабушкой. Что постарела, но по-прежнему красива какой-то особенной, внутренней красотой. Я не удивлён. Я всегда знал, что она не такая, как все».

«Декабрь 1868. Болен. Кашляю кровью. Доктор говорит — недолго осталось. И знаете что? Единственное, о чём жалею — что не сказал ей тогда, на обрыве: «Я люблю тебя». Не «уедем вместе», не «будь моей» — просто «люблю». Может быть, это бы всё изменило. Может быть — нет. Но я так и не узнаю».

Часть четвёртая. На обрыве

На следующий день Вера пошла на обрыв — впервые за много лет. Тропинка заросла, кусты разрослись, но она помнила дорогу.

Вот то место, где они встречались. Где он обнимал её, шептал какие-то слова, которые она давно забыла. Где она отдала ему то, что не должна была отдавать, — и что потом мучило её всю жизнь.

Или не мучило? Она уже и сама не знала.

— Тётушка?

Она обернулась. Наташа стояла за её спиной, с тревогой глядя на неё.

— Я шла за вами. Беспокоилась. Вы сегодня какая-то странная.

Вера взяла племянницу за руку.

— Наташа, ты когда-нибудь любила?

Девушка покраснела.

— Я... Не знаю. Может быть.

— Когда полюбишь — не бойся. Не прячься. Не жди, пока всё пройдёт само. Скажи ему — прямо, честно. Даже если он уйдёт, даже если ничего не получится — ты хотя бы будешь знать, что попыталась.

— Тётушка, вы о ком?

— О себе. О своих ошибках. Я была трусихой, Наташа. Боялась всего — общества, бабушки, самой себя. И в результате потеряла единственного человека, который любил меня по-настоящему.

Эпилог

Вера Васильевна прожила ещё пятнадцать лет. Она так и не вышла замуж, но не была несчастна. У неё была Наташа, которая выросла, вышла замуж за хорошего человека и родила троих детей. Была Малиновка, которую она сохранила и передала племяннице. Были книги, которые она читала долгими зимними вечерами.

И был дневник Марка, который она перечитывала снова и снова — не для того, чтобы мучить себя, а для того, чтобы помнить.

Помнить, что любовь — это не слабость, а сила. Что признание в любви — не поражение, а победа. Что лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал.

На её могиле, рядом с могилами бабушки и сестры, поставили простой белый крест. Надпись на нём гласила: «Вера Васильевна. 1829-1884. Упокой, Господи, душу рабы Твоей».

А в кармане её платья, когда её хоронили, лежала потёртая записная книжка в кожаном переплёте.

Глава первая

Венеция, 1879 год.

Елена Николаевна Стахова — или, как её знали здесь, синьора Инсарова — стояла у окна своего скромного жилища и смотрела на канал. Ей было уже за пятьдесят, волосы её поседели, лицо покрылось морщинами, но глаза оставались всё теми же — глубокими, серьёзными, устремлёнными куда-то вдаль.

Двадцать лет. Двадцать лет прошло с тех пор, как Дмитрий умер у неё на руках в этом самом городе, не доехав до своей Болгарии, не успев принять участие в борьбе, которой посвятил жизнь. Двадцать лет она жила одна, вдали от родины, воспитывая сына и храня память о человеке, которого любила больше жизни.

— Мама!

Она обернулась. В комнату вошёл молодой человек лет двадцати — высокий, черноволосый, с отцовскими тёмными глазами и материнским упрямым подбородком.

— Дмитрий, — сказала она (сына она назвала в честь мужа), — что случилось?

— Письмо из России. От твоей сестры Зои.

Елена побледнела. Она не получала вестей от семьи много лет. После её бегства с Инсаровым родители прокляли её, сестра перестала писать, и только изредка, через третьих лиц, она узнавала что-то о своих близких.

Она взяла письмо дрожащими руками.

«Милая Лена, — писала Зоя, — прости, что столько лет молчала. Папенька умер три года назад, маменька — в прошлом году. Перед смертью она просила передать тебе, что прощает тебя и хочет, чтобы ты вернулась. Приезжай, Лена. Здесь твой дом, здесь твоя родина. Здесь ждут тебя».»

Глава вторая

Москва, осень 1879 года.

Елена не узнала город своей юности. Москва выросла, раздалась вширь, застроилась новыми домами. На улицах стучали конки, горели газовые фонари, спешили куда-то люди в непривычных нарядах.

Зоя встретила её на вокзале. Сёстры обнялись и долго стояли так, не в силах разжать объятий.

— Ты совсем не изменилась, — сказала Зоя, хотя это была неправда.

— Ты тоже, — ответила Елена, хотя и это была неправда.

Дмитрий-младший стоял рядом, с любопытством разглядывая незнакомый город.

— Так вот она какая, Россия, — сказал он по-итальянски.

— Говори по-русски, — мягко поправила его Елена. — Ты ведь умеешь.

— Умею, — ответил он на чистом русском языке, только с едва заметным акцентом. — Просто странно. Мама столько рассказывала об этой стране, а я вижу её впервые.

Глава третья

Дни в Москве потекли странно. Елена посещала могилы родителей, встречалась с немногими оставшимися в живых знакомыми, бродила по улицам, узнавая и не узнавая места своей юности.

Однажды она решилась поехать за город, в те места, где когда-то стояла дача Стаховых, где она впервые увидела Инсарова.

Дачи больше не было — на её месте стоял чужой дом. Но пруд остался, и берёзовая роща, и та самая скамейка, на которой они сидели вдвоём в тот вечер, когда решилась её судьба.

Она села на скамейку и закрыла глаза. И вдруг ей показалось, что она снова молода, что рядом сидит он — живой, горячий, полный планов и надежд. «Елена, — говорит он своим низким голосом, — поедем со мной. Я не могу обещать тебе счастья, но могу обещать, что ты будешь нужна, что жизнь твоя будет иметь смысл».

И она ответила «да». И никогда, ни разу за все эти двадцать лет, не пожалела о своём ответе.

— Мама?

Она открыла глаза. Рядом стоял сын.

— Ты плачешь, — сказал он.

— Это от радости, — ответила она. — Я вспоминаю твоего отца.

Глава четвёртая

Дмитрий-младший переживал свой собственный кризис. Выросший в Италии, говоривший на трёх языках, он не чувствовал себя до конца ни итальянцем, ни русским, ни болгарином — хотя к Болгарии, освобождённой теперь от турецкого ига, он испытывал особое чувство, унаследованное от отца.

— Мама, — сказал он однажды, — я хочу поехать в Болгарию. Хочу увидеть страну, за которую отец отдал жизнь.

Елена долго молчала.

— Поезжай, — сказала она наконец. — Это твоё право. Но помни: твой отец боролся не за землю, не за границы. Он боролся за свободу. А свобода нужна везде — и в Болгарии, и в России, и в Италии.

— Я знаю, мама. Но мне нужно увидеть своими глазами. Нужно понять, кто я такой.

Он уехал через месяц. Елена осталась в Москве с сестрой. Она знала, что сын вернётся — не потому, что Россия или Италия его родина, а потому, что его родина — там, где она, его мать.

Эпилог

Елена Николаевна прожила ещё десять лет. Она умерла в Москве, в 1889 году, окружённая семьёй сына — он женился на русской девушке, и у них родилось трое детей.

На её могиле, по её просьбе, написали только два слова: «Елена Инсарова». Ни дат, ни эпитафий — только имя, которое она носила с гордостью всю свою жизнь.

Дмитрий-младший выполнил свою мечту — он побывал в Болгарии, нашёл могилу отца в Венеции (Елена так и не смогла перевезти его прах на родину), написал книгу о его жизни и борьбе. Книга эта, изданная в 1895 году, стала важным документом эпохи болгарского освобождения.

Но самое главное, что он унаследовал от родителей, — это вера в то, что жизнь должна иметь смысл. Что нельзя жить только для себя. Что каждый человек может сделать мир хоть немного лучше.

И когда его собственные дети спрашивали его о бабушке и дедушке, он рассказывал им эту историю — историю любви, которая оказалась сильнее смерти, сильнее границ, сильнее времени.