Лента контента

ПРОТОКОЛ ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКОГО СЕАНСА №1

Учреждение: Кабинет психоаналитической помощи при Пречистенском медицинском обществе
Дата: 14 марта 1925 г.
Пациент: Шариков Полиграф Полиграфович
Возраст: затрудняется ответить (3 месяца с момента операции / ориентировочно 25 лет по физическим параметрам — система отсчёта не установлена)
Направление: проф. Преображенский Ф.Ф.
Цитата из направления: «Не могу больше. Заберите его. Хоть на час»
Терапевт: Краснова Е.А., психоаналитик

——————

[Сеанс начат в 14:40. Пациент опоздал на 40 минут. Причина опоздания — цитирую: «Гнался за рыжим котом на Пречистенке, почти поймал, гад ушёл по водосточной трубе. Здоровый кот. Наглый. Сидел и смотрел сверху».]

ТЕРАПЕВТ: Полиграф Полиграфович, располагайтесь. Кушетка или кресло — как вам удобнее.

ШАРИКОВ: (нюхает кушетку, нюхает кресло, садится на пол у батареи) Тут теплее.

ТЕРАПЕВТ: ...Хорошо. На полу — тоже вариант. Расскажите, что привело вас ко мне.

ШАРИКОВ: Филипп Филиппыч привёл. За руку. Раньше — на поводке. Сейчас — за руку. Разница, я вам доложу, не принципиальная.

ТЕРАПЕВТ: Вы чувствуете, что профессор вас контролирует?

ШАРИКОВ: Контролирует — мягко сказано. «Не пейте, Шариков». «Не плюйте на пол, Шариков». «Не лакайте из тарелки, Шариков». «Снимите галоши, Шариков». «Не играйте на балалайке после одиннадцати, Шариков». У него на каждый мой вздох — инструкция. А я, между прочим, заведующий подотделом. Должность.

ТЕРАПЕВТ: Давайте попробуем разобраться. Расскажите о себе. Кто вы?

ШАРИКОВ: (длинная пауза; чешет за ухом — рукой, но движение характерное, круговое, с наклоном головы)

Шариков. Полиграф Полиграфович. Заведующий подотделом очистки города Москвы от бродячих животных.

ТЕРАПЕВТ: А до этого?

ШАРИКОВ: До этого — Шарик. Пёс. Двор на углу Пречистенки и Обухова переулка. Зима. Помойки. Ошпаренный бок — повар из столовой Центрохоза плеснул кипятком. Больно было — не передать. Три дня лежал за ящиками, снег лизал.

ТЕРАПЕВТ: (пауза) То есть вы... утверждаете, что были собакой?

ШАРИКОВ: Чего «утверждаю»? Был. Операция была. Филипп Филиппыч вставил мне гипофиз и семенные железы одного гражданина. Клим Григорьевич Чугункин, трижды судимый, балалаечник, пьющий. Помер от ножевого в пивной. Мне — его гипофиз. И вот — здрасьте, я Полиграф.

(Примечание терапевта: рассказывает спокойно. Как о покупке ботинок.)

ТЕРАПЕВТ: Хорошо. Допустим — примем это как данность. Как вы себя чувствуете в новом... состоянии?

ШАРИКОВ: Паршиво.

ТЕРАПЕВТ: Можете развернуть?

ШАРИКОВ: Могу.

Во-первых. Блохи. Нет — блох уже нет, Дарья Петровна вычесала. Но фантомные. Чешется — вот тут, за лопаткой, и вот тут, на загривке — а чесать «неприлично». «Вы же не пёс, Шариков». А я и не пёс. Но чешется-то по-прежнему.

Во-вторых. Коты.

(Пациент замолкает. Сжимает челюсти. Ноздри раздуваются.)

Не могу видеть котов. Физически. Вижу кота — и всё, меня нет, я уже бегу. Ноги несут. Голова кричит: «Полиграф, ты заведующий подотделом, ты человек, стой!» — а ноги уже за угол завернули, а руки уже тянутся. Вчера — на Арбате. Кот рыжий. Сидел на подоконнике первого этажа и смотрел. На меня. С превосходством — я этот взгляд ни с чем не спутаю. Я — за ним. Он — на дерево. Я — за ним на дерево. Борменталь снимал меня сорок минут. Пожарных вызвали. Было... ну, неловко. Чуть-чуть.

В-третьих — водка. Раньше не пил. Псы водку не пьют. А теперь — полбутылки в день, и мало. Это от Чугункина. Его гипофиз, его привычки. Балалайка — тоже оттуда. Я раньше от балалайки выл. Скулил и прятался. А теперь — играю. Каждый вечер. Филипп Филиппыч говорит: «Лучше бы вы выли».

(Примечание терапевта: пациент чётко разделяет своё поведение на «собачье» — которое считает биологически нормальным — и «чугункинское» — которое воспринимает как навязанное извне. Собственное «я» как промежуточная категория отсутствует полностью.)

ТЕРАПЕВТ: Полиграф Полиграфович, ключевой вопрос. Что вы сами хотите? Не Шарик-пёс. Не Клим Чугункин. А именно вы — Шариков?

ШАРИКОВ: (думает долго, секунд тридцать)

Жилплощадь.

ТЕРАПЕВТ: ...Жилплощадь?

ШАРИКОВ: Отдельную. Свой угол. Без Филиппа Филиппыча, который вздыхает. Без Борменталя — этот, знаете, с ножом ходит, я серьёзно, у него скальпель в кармане халата, я нюхом чувствую сталь. Без Зины, которая шваброй. Без Дарьи Петровны, которая скалкой. Свой угол. И чтоб котов гонять без замечаний.

ТЕРАПЕВТ: Вы чувствуете себя в безопасности дома?

ШАРИКОВ: (оглядывается на дверь) Не-а. Борменталь — тот вообще. Смотрит на меня как я на котов. С намерением. Я-то знаю этот взгляд — изнутри знаю. Филипп Филиппыч вздыхает, качает головой — «мой позор перед медициной» — а Борменталь скалится. Молча. Я вам точно говорю: он что-то задумал. Обратную операцию. Или хуже.

ТЕРАПЕВТ: Вы боитесь?

ШАРИКОВ: Один раз уже сделали. Операцию. Без спроса. Я был пёс — мне было нормально. Холодно — да. Голодно — да. Повар ошпарил — больно. Но понятно. Мир был простой: тепло — хорошо, еда — хорошо, палка — плохо, кот — бежать. А сейчас? Сейчас я кто? Человек? Пёс? Эксперимент? Заведующий подотделом? Шариков, Чугункин, Шарик? Мне документы выписали — в графе «дата рождения» стоит прочерк. В графе «место рождения» — «лаборатория проф. Преображенского, Калабуховский дом, Москва». Это что — место рождения? Лаборатория?

(Примечание терапевта: впервые — эмоциональная уязвимость. Голос дрогнул на слове «прочерк». Глаза мокрые. Затем пациент резко встал и облаял голубя за окном. Громко. Голубь улетел.)

ТЕРАПЕВТ: Давайте вернёмся. Вы упоминали товарища Швондера.

ШАРИКОВ: (оживляется) Швондер — единственный нормальный человек. Книжку дал. Переписка Энгельса с Каутским. Я прочитал. Ну — половину. Ну — начало. Ну, первые три страницы. Там написано: всё поделить. И я согласен. Вот у Филиппа Филиппыча — семь комнат. Семь! Один человек — семь комнат. А у меня — ноль. Я сплю в приёмной, на полу, на газетах. Швондер говорит — это несправедливость. И я считаю — несправедливость.

ТЕРАПЕВТ: А до того, как Швондер дал вам книгу, — вы тоже так считали?

ШАРИКОВ: (молчит)

Я до этого про комнаты не думал. Я думал про колбасу. И про тёплое место у батареи. И чтобы не били.

ТЕРАПЕВТ: Получается, желание «всё поделить» — не ваше? Привнесённое?

ШАРИКОВ: (раздражённо) А какая разница — моё, не моё? Чугункинское, швондеровское, собачье — какая разница? Сейчас — моё. Вот прямо сейчас, в эту секунду — моё. Я его чувствую. Разве этого мало?

(Примечание терапевта: попытка исследовать интроекцию вызвала агрессивную реакцию. Пациент сжал кулаки. На полу — мокрые следы от ботинок; от ботинок пахнет водкой.)

ТЕРАПЕВТ: Наше время подходит к концу. Я назначу следующий сеанс через неделю. Домашнее задание: записывайте моменты, когда вы чувствуете себя именно человеком. Не собакой. Не Чугункиным. Собой.

ШАРИКОВ: (встаёт с пола, отряхивается — всем телом, сверху вниз, как собака после дождя)

Записывать? Чем?

ТЕРАПЕВТ: Карандашом. В блокнот.

ШАРИКОВ: Ладно.

(У двери останавливается. Не оборачивается. Говорит в стену.)

А скажите, доктор. Вот вы — человек. С рождения. Всю жизнь. Вам... нормально?

ТЕРАПЕВТ: В каком смысле?

ШАРИКОВ: Во всех.

(Выходит. В коридоре — крик: «КОТ!!!», звук опрокинутого стула, топот, хлопок входной двери.)

——————

ПОСТСЕАНСОВЫЕ ЗАМЕТКИ ТЕРАПЕВТА

Пациент Шариков П.П.

Формальный диагноз: расстройство идентичности; обсессивно-компульсивное поведение (кошки); алкогольная зависимость (формирующаяся); социальная дезадаптация.

Неформально: передо мной существо, которое двенадцать недель назад лежало на Пречистенке с ошпаренным боком и жрало из помойки, а сегодня заполняет анкеты, цитирует Энгельса и требует отдельную жилплощадь. У него нет ни детства, ни юности. Есть гипофиз уголовника, рефлексы дворняги и — где-то между ними, в зазоре — подлинная, горькая растерянность существа, которое не знает, что оно такое.

Он спросил: «Вам нормально?» И я не нашлась что ответить. Потому что — а действительно?

Рекомендация: продолжить терапию. Еженедельно.

Примечание (практическое): заказать чехол на кресло. Пациент линяет.

Дополнение: выяснить, есть ли у доктора Борменталя действительно скальпель в кармане. На всякий случай.