Лента контента

Я работаю проводником поезда Новосибирск–Адлер двадцать первый год. С девяносто третьего, когда после педа дочка родилась, муж ушел к диспетчерше из Карасука, а свекровь сказала — иди куда хочешь, у меня внучка. Я пошла в проводники. Зарплата маленькая, дорога долгая, но из дома меня в эти годы не очень тянуло.

Знаю каждый сантиметр своих вагонов. Какие купе скрипят, в каком зимой дует из окна, где радиатор греет неравномерно. Помню запахи: на станции Барабинск пахнет омулем, в Татарской — пирожками с картошкой, на Балезино — горячим хлебом.

Люблю свой поезд. Зимой особенно. Зимой пассажир спокойный, без бутылок, тихий, читает или спит. Не то что летом — на Адлер с детьми, с надувными кругами и капризными родителями.

В тот декабрьский рейс — двадцать второго — у меня было полупустое купе. Восемь пассажиров на тридцать шесть мест. Девятый вагон, плацкарт. Я раздала белье, прошлась с углем, поставила чайник.

За окном Барабинская степь, черная, без звезд. Снег летел сбоку, как мука сквозь сито.

Из радио в моей служебке тихо играло:

«Этот поезд в огне,
И нам некуда больше бежать...»

Гребенщиков. Я люблю эту песню. Всегда слушаю в дороге. Мне в ней что-то про мою жизнь — про то, что ехать надо, а куда — давно не важно.

Я прошлась по вагону. Седьмое купе — последнее перед моим. В нем ехать должен был один пассажир: Лазарев И.К., билет до Луги. По ведомости — мужчина, тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

Я заглянула.

В седьмом сидели двое.

Мужчина у окна — высокий, лысоватый, в очках с толстыми стеклами, в сером свитере. Тихий. Читал газету «Гудок» прошлогоднюю. Скользнул на меня взглядом — равнодушным, как на стену.

Второго я не запомнила. Это меня и царапнуло. Я ушла к себе, посмотрела ведомость — один пассажир. Один.

Вернулась. Постучала.

«Извините, у вас попутчик?»

Лазарев поднял глаза.

«Нет, — сказал. — Я один».

Я посмотрела на нижнюю полку напротив. Белье было разложено. Подушка примята.

«А постель кто стелил?»

Он пожал плечами.

«Не знаю. Так было».

Я закрыла дверь.

В служебке посмотрела на себя в зеркало. Лицо усталое. Я давно работаю, у меня бывают видения от недосыпа. Бывает, что слышу детский плач в пустом вагоне. Бывает, чую запах нафталина там, где его не может быть.

Я налила себе чая с лимоном — я всегда пью с лимоном, без сахара, потому что у меня от сахара изжога. Выпила. Пошла дальше.

К утру состав прибыл в Татарскую. Стоянка двадцать пять минут.

Я вышла на платформу — морозец, фонари желтые, бабки с пирожками. Купила два — с картошкой и с капустой.

Когда вернулась в вагон, Лазарева в седьмом не было.

Постель смята. Газета сложена. Чая выпита кружка.

Я посмотрела в ведомость. Лазарев И.К. — билет до Луги. До Луги ехать еще трое суток.

Я пошла по составу. В тамбурах, в туалетах, в соседнем вагоне — никого. Спросила у Раисы из седьмого вагона — она его не видела.

Вернулась в седьмое.

На столике стоял стакан. На дне — лимонная корка.

Я лимон в чай не клала. Никому. Лимон у меня только для себя.

С тех пор каждый раз, когда захожу в седьмое и оно пустое, я смотрю на столик. Иногда там стакан. Иногда корка. Иногда — ровно подмятая подушка.

Коллеги говорят: устала, мать, сорок седьмой год пошел, иди уже в кассу, в кадры, в диспетчерскую — куда угодно с земли.

А я думаю: пока я в поезде, оно со мной едет.

Как я слезу — оно слезет.

И начнет ходить пешком.