Семь человечков мелом
Кирилл считал. До ста. Медленно — как учила бабушка, чтобы честно, без жульничества. Лоб вжал в кору берёзы; щекотало, да. И упорно не подглядывал, хотя ну конечно хотелось. Девяносто восемь... девяносто девять... стоп. Сто. Иду.
Нашёл за полчаса — всех, каждого. Лёху позади сарайчика; Даню в смородинных кустах, он там сидел как ненормальный; близнецов в беседке (они вообще не старались); и Вику за бочкой — той, что ловила дождь. Осталась одна. Маша, что семь лет ей было. Белые кроссовки. На футболке единорог, розовый-розовый, выцветший уж совсем после стирок.
— Маш! Ну что ты. Выходи!
Молчание.
Посёлок — «Берёзки» называлась эта дыра, двадцать шесть участков, три улицы, одна колонка с водой — замер, как выключили звук на телевизоре. Даже Пётр Иваныч — пёс у соседей, тот, что лаял на всех подряд — лежал у калитки и даже хвостом не пошевелил.
Искали. Сначала ещё было как игра, весело. Потом — со злостью, настойчиво. Потом уж с фонариками, и мама Маши перестала звать — голос ломался, прерывался на каждом слове, и Кирилл стоял у своей берёзы и думал: я считал неправильно? Слишком быстро? Она не успела? Что я сделал?
Полиция. Одиннадцать ночи. Потом собаки — с утра, когда небо ещё не совсем посветлело. Вертолёт потом, уже в светлое время, когда стало ясно: не в лесу заблудилась, не на чердаке уснула, не в колодец упала. Собаки дошли до канавы за посёлком и встали. Просто стали. Кружили, скулили, падали. Кинолог пожал плечами: бывает. Кирилл не поверил.
День второй.
Полицейский у ворот — рубашка мятая, в пятнах. Кто-то из соседей притащил термос с чаем. Машин папа — большой, молчаливый, он там в Москве работал, на дачу только по выходам, — сидел на крыльце и крутил телефон в руках. Ни слёз. Просто сидел. Мама ходила. Туда-сюда, туда-сюда, шлёпанцы по доскам: шарк-шарк-шарк. Кирилл этот звук слышал сквозь забор и было от него гадко, противнее, чем от чего угодно на свете.
Близнецы уехали. Вика с ними. Даня сказал что-то про цыган, мол, украли; Лёха ему врезал. Кирилл лежал в комнате, потолок весь в пятнах — протечка, видимо, — и слушал, как бабушка на кухне кому-то в трубку: «Да где ж ей. Может, волк? Волки-то давно не ходили, но мало ли...»
На третий день нашли.
Подвал. Заброшенный дом, двухэтажный, кирпич красный, когда-то магазин был или контора, два километра от посёлка по грунтовке, потом поле, потом вышка. Кирилл там бывал один раз — Лёха водил, говорил про привидений; привидений не было, были бутылки разбитые и запах. Они постояли, не пошли внутрь. Лёха тоже не пошёл, хотя делал вид.
Подвал заколочен.
Досками. С наружи. Гвозди — ржавые, толстые, загнуты буквой «Г» с обратной стороны, как это делают когда надолго. Волонтёр — парень лет двадцать пять, камуфляж, рация — услышал стук. Или не стук. Потом говорил: пение. Кто-то напевал.
Отодрали доски. Открыли.
Маша. На полу бетонном, в углу, ноги скрещены, кроссовки — белые, чистые, как вчера из коробки, хотя три дня... три дня прошло. На футболке её единорог. И улыбалась.
— Я спряталась хорошо, да?
Это «да» — с вопросительной интонацией, детское, весёлое, звонкое — Кирилл потом слышал во сне. Четырнадцать лет. Каждый август, без пропусков.
Осмотрели. Цела вся. Здорова. Ни царапины. Ни следов обезвоживания — откуда в запечатанном подвале вода вообще? Ни еды. Ни... ничего такого. Чистая, сытая, как отдохнула девочка семи лет, которая три дня в бетонной коробке без окон провела и не пролила слезинки.
Как вошла — не помнила. Ничего не помнила.
«Я играла. И вот — тут. Тут хорошо было. Тёплый дядя».
Тёплый дядя.
Следователь записал. Перечитал. Поднял глаза. Маша рисовала — дали бумагу, карандаши, она домики рисовала, деревья, солнце. Следователь спросил: какой дядя, какой именно? Маша пожала плечами — мол, тёплый. Рассказывал. Что рассказывал — всякое. Песню пел.
— Какую песню?
— Втюрилась, — сказала Маша и захихикала.
Следователь не понял. Кирилл — понял. «Дора». Та самая песня, что летом из каждого телефона крутилась, из колонок на верандах; Вика включала на повторе, Маша знала слова, подпевала, слова путала, но мелодию держала.
На полу подвала — мелом школьным, белым — рисунок.
Шесть палочек-человечков. Палка-палка-огуречик. Круглые головы. Ноги из палочек. Шесть штук. Кирилл, Лёха, Даня, близнецы, Вика. Или — Кирилл, Лёха, Даня, близнецы, Маша. Не суть. Шесть.
И рядом — седьмой.
В углу, отдельно, крупнее, линии жирнее, мел вдавлен, вламывается в бетон. Без лица. Не в том смысле, что не нарисовано — у других тоже точка-точка-запятая. А в том смысле, что там, где лицо, — пятно. Замазанное. Размазанное. Как будто кто-то нарисовал, потом ладонью по нему прошёл; или не получилось у кого-то, замазал; или не должно было быть вообще.
Эксперты определили: мел простой, школьный, марка «Пегас». В магазинах продаётся. Рисунок мог бы ребёнок сделать. Или кто-то, что ребёнка подделывает. Или вообще кто угодно.
Дом стоял заколоченный уже пять лет. Хозяин — Бурцев Геннадий Петрович — в 2014-м умер, наследники не нашлись. Подвал забили коммунальщики, чтобы бомжи не лезли. Гвозди те самые, ржавые, загнутые, держались крепко. Пожарный, что помогал открывать, сказал: это не вчера заколотили. Минимум три года назад.
Маша не могла войти.
Потому что входа не было. Никакого.
Следствие закрыли через четыре месяца. Вентиляционное отверстие, мол. Двадцать пять на тридцать сантиметров. Маше семь, она худая, мелкая — теоретически да. Теоретически. Отверстие на высоте двух метров от пола, паутина его закрыла давно, лет пять, экспертиза подтвердила — не трогали.
Кирилл вырос.
Институт прошёл, работу нашёл, в Москву переехал, ипотеку взял, кота завёл, девушка была, потом не было, потом опять была. Жизнь нормальная. Бабушка участок продала в 2019-м — миллион двести на чём-то там, она радовалась, а Кирилл подумал: хвала богам, больше не ездить мимо этого дома по грунтовке.
О Маше не думал. Почти. В августе — да, в августе. Когда рано темнеет и в метро кто-нибудь из колонки музыку ловит, и если Дора включится — любая её версия, не обязательно та самая — Кирилл выходил, едва мог, и пешком дальше шёл.
Позапрошлый год. Октябрь. 2024-й. Пивной бар на Маросейке. Он там со знакомыми, «о привет, столько лет не виделись». Лёха там — потолстел, женился, потом развёлся, в логистике работает. Кружка вторая. Третья. Четвёртая.
— Маша помнишь? — спросил вдруг Лёха.
Кирилл кивнул.
— Я её нашёл в ВК. Двадцать два ей сейчас. На психолога учится. Нормальная, фотки, котики, всё как у людей.
— И что?
— Я ей написал. Типа — привет, помнишь Берёзки, как дела.
Лёха замолчал. Пиво допил. На стол кружку поставил.
— Ответила: «Привет! Конечно помню. Мы же не доиграли. Водит Кирилл».
Кирилл засмеялся. Потом остановился.
— Что значит — водит Кирилл?
— Вот так и значит. Водит. Считай до ста.
Посмеялись оба. Допили. Разошлись.
Февраль 2025-го. Кирилл запомнил дату — лифт сломался в этот день, и он девять этажей пакеты тащил. Открыл дверь квартиры. Почувствовал мел. Запах такой, школьный, сухой, пыльный — как в классе пахнет, когда доску моют, или в подъезде, когда дети классики рисуют.
Пакеты на пол.
Коридор. Кухня. Комната. Ванная. Никого. Кот — Шнурок, серый, ему три года — на подоконнике сидел и в стену смотрел. Не в окно. В стену.
— Шнурок, ты чего?
Кот не повернулся.
Запах исчез. Показалось, решил Кирилл. Пиво открыл, ютуб включил, на диван. На экране рекомендации: машина, крипто-подкаст, клип Доры.
Так, без мысли, пальцем ткнул.
«Втюрилась».
Первые аккорды — и Шнурок спрыгнул, в коридор ушёл. Кирилл слушал, было нормально, приятно даже — ностальгия, воспоминания; а потом припев, и он вспомнил — не просто так, телом вспомнил — как стоял у берёзы, лоб в коре, девяносто восемь, девяносто девять, сто.
И звук.
Из коридора. Тихий.
Шёпот.
Наушник снял. Слушает. Ничего. Ветер там, холодильник, сосед сверху ходит — каблуки. Всё как всегда.
Наушник надел.
Шёпот — громче теперь. Из коридора. Или из-под пола. Или из самой стены, из штукатурки, из бетона, из железок внутри. Голос детский; не слова — мелодия. Напевает.
Наушники выдернул.
Тишина.
Встал. Коридор тёмный, длинный, шесть метров до входной двери. На полу — пакеты, которые бросил. И полоса. Белая. Мел. От входа до кухни — тонкая, ровная, как по линейке чертили.
Свет включил.
Полоса исчезла. Или не исчезла совсем — на белом линолеуме просто растворилась, как утро туман на озере. Наклонился. Провёл пальцем. Белый палец. Это был мел.
Шнурок.
В ванной сидел, конкретно в раковине, и уставился на Кирилла жёлтыми круглыми глазами. Не мигал. Вообще ни разу.
Дверь ванной закрыл Кирилл. Вернулся в комнату. На диван упал.
Телефон. Экран вверх. Уведомление ВКонтакте. Сообщение.
Маша.
«Привет, Кирилл! Я в Москве. Давай встретимся? Я по Берёзкам соскучилась. Кстати, ты так и не досчитал. Помнишь? Ты считал до ста. А досчитал до девяноста девяти. Я слышала».
Он не ответил. Просто заблокировал. Переписку удалил вместе со всем остальным.
Спать.
В три часа ночи вытащил его из сна вопль Шнурка. Не мяукал — орал, из живота, так, как коты кричат, когда видят врага, или когда, Кирилл как-то слышал, чувствуют землетрясение начинается.
Встал, включил свет в коридоре, рукой наугад потянулся к выключателю.
На стене, напротив входной двери, — мелом, белым, школьным, марки «Пегас» (помнил такие из детства) — шесть человечков.
И седьмой.
Без лица.
Кирилл стоял, смотрел, что-то думал про себя. Потом — медленно, очень медленно, ногой — стёр. Размазал по всей стене. Замазал в порошок.
Утром стена была чистая. Совсем чистая. Даже мела следа нет.
Позвонил Лёхе.
— Лёх, скидывай ссылку. На Машу. Её страницу.
Лёха скинул.
Удалена.
Набрал в поиске: Мария, её фамилия, год рождения. Ничего. Ноль результатов. В других сетях поискал.
Воздух.
Лёхе написал: «Ты уверен вообще, что с ней переписывался?»
Ответ пришёл через час или больше. Лёха: «Чувак, я вчера всю переписку пересмотрел. Её там нет. Совсем нет. Ни одного сообщения от неё. Я не помню, кому я вообще писал».
Сегодня пятое марта. Час ночи.
Кирилл на диване. Шнурок на подоконнике, в стену смотрит, как в монитор. Телефон молчит, как и надо. В квартире мелом пахнет, этим тошнотворным школьным запахом.
И кто-то — за стеной, может быть, или под полом, или в вентиляции там (кто разберёт), или нигде вообще — напевает тихо.
Девяносто восемь.
Девяносто девять.
...
Загрузка комментариев...