Лента контента

В жестяной коробке из-под леденцов «Монпансье» мама хранила Ванины молочные зубы. На крышке — пароход, какая-то надпись, и уже точно не прочитаешь, что там написано. Внутри, на куске ватного диска, четыре штуки. Желтоватые, мелкие как речная галька. Иногда мама доставала коробку, смотрела, улыбалась — прямо как будто в ней не зубы, а драгоценность какая-то лежит. Впрочем, для неё это и была драгоценность.

Пятый ночью выпал.

Ваня проснулся от чего-то странного во рту. Привкус такой — солоноватый, тёплый. Язык нащупал брешь внизу, а сам зуб на языке, как горошина лежит. Семь лет, второй класс — нормально, ничего особенного. Выплюнул его на ладонь, повертел, посмотрел. Прозрачный почти у корня, очень маленький.

Вот и положил его под подушку. Для феи, понимаешь.

Телевизор шумел из родительской комнаты. Папа опять уснул под футбол; комментатор бубнил про офсайды, про какую-то тактику. С кухни несло супом, вчерашним, холодным. Самая обычная ночь. Одеяло до подбородка. Закрыл глаза.

Утром под подушкой была не зуб.

Монетка. Десять рублей, 2019 год. Липкая, как в чьей-то потеющей ладони долго держали. Ваня сел на кровати, уставился. За стеной мама звенела чайником.

— Мам! Ты мне монетку положила?

— Какую монетку?

— Под подушку же. Вместо зуба.

— Нет. А зуб где? Давай скорее его в коробку.

Ваня нахмурился, пошёл к папе, но тот уже уехал. Позвонил бабушке — та в Ижевске, тысячу километров оттуда.

— Бабуль, это ты ночью мне монетку подложила?

Бабушка засмеялась.

— Внучок, я бы с удовольствием. Вот только ноги мои в Ижевске, не так ли.

«Видишь? — сказал Ваня за завтраком, сжимая монету. — Настоящая же фея!»

Мама улыбнулась. Папа к вечеру потрепал его по голове: «Ну ладно, фея так фея». Никто проверять не стал. Десять рублей — зачем расследование.

А не надо было так.

***

Через две недели выпал зуб номер шесть. Расшатывал его языком три дня — нравилось это ощущение, тупое, ноющее; зуб уже не держится, но не спешит с сдачей. Выпал за ужином, бац — прямо в пюре. Ваня ложкой рыбу... неправильно сказал. Достал зуб, под воду, под подушку. Ритуал.

Утром снова монетка.

Десять рублей, 2019, всё то же. Липкая, как будто зуб чей-то посетил рот. Мама не клала — проверено. Папа не клал — тоже проверено.

— Может, сам во сне? — предположила мама. — Нашёл где-то монету, забыл?

Ваня замотал головой. Нет. Зуб клал — это точно. Точно!

Спорить не стал. Двадцать рублей — уже состояние. Убрал обе монеты в маленький карманчик рюкзака, туда же где сломанный брелок и фантик от коровки.

В школе Димке рассказал.

— Фея это твои родители, — сказал Димка. Безапелляционно, как всегда.

— Я проверял.

— Тогда Дед Мороз. — Засмеялся как идиот.

Ваня не смеялся.

***

Седьмой.

Выпал ночью; даже не проснулся, просто с утра на простыне — бурая точка, засохшая кровь, и там же зуб, маленький, жёлтое пятно у основания. Под подушку. Привычка уже.

Лёг спать.

В ту ночь не спалось. В комнате было... странно тихо. Обычно холодильник гудит из-за стены, щёлкает, замолкает, опять. А тут пусто. Ваня лежит и слышит только — как в ушах кровь гудит. Это, оказывается, единственный звук во всей квартире.

И тут... из какого-то места. Из телефона? Нет, телефон на кухне. Откуда-то звучит песня. Тихо-тихо. Ваня узнал — это Белорусских, «Витаминка». Мама летом под это полы мыла, и Ваня запомнил мотив, хотя слова не знал. «Ты — моя витаминка...» Откуда она, непонятно. Ниоткуда. Или отовсюду. Ваня сел в кровати.

Тишина.

Показалось, наверное.

Снова лёг. Руку под подушку — проверить. Зуб лежит, твёрдый, мелкий. Нормально. Уснул.

Утром не монетка под подушкой.

Записка.

Кусок бумаги — не белой, серой как из газеты, только без текста на обороте. Буквы печатные, ровные, мелкие. Почерк точно не мамин; у мамы они танцуют и наклоняются. Тут — прямые, идеальные, как по линейке чертили. Каждая одного размера. Не по-человечески одного размера.

«Спасибо, Ваня. Мне нужно ещё 13.»

Ваня прочитал. Перечитал. Перевернул — пусто. Понюхал — сыро, может быть. Или земля? Или выдумал. Досчитал на простыне две тринадцать букв в строчке — да, не ошибся.

Тринадцать.

Он сидит и делает то, чего не делал: считает зубы. Языком, старательно, от задних к передним. Верхние: десять. Нижние: три. Двадцать итого. Минус семь выпавших.

Осталось ровно тринадцать.

Записка не врала. В животе что-то скрутилось, не от страха — нет, он ещё не понял, что надо бояться. Просто — как перед плохим, когда долго ждёшь, и оно наконец намекает, мол, иду.

***

Маме не сказал. Папе не сказал. Записку спрятал в коробку с лего — между инструкцией и пакетом с мелочью, которую никто не открывает.

Вечером за столом котлету ковырял.

— Вань. Нормально ешь.

— Мам. Сколько у меня молочных зубов?

— Двадцать. У всех двадцать.

— А они выпадят все?

— Конечно. Вырастут новые, постоянные.

— А если... если кто-то хочет, чтобы они быстрее выпали?

Мама на него посмотрела. Вилку отложила.

— Ванюш? Ты что?

— Ничего.

Доел. Компот выпил. В ванную чистить — зеркало, каждый зуб трогает. Нижний клык чуть-чуть качается. Совсем немного.

И вот опять. «Ты — моя витаминка, я — твой парацетамол...» Из-за стены? Или из пола? Из трубы? Ваня замер со щёткой во рту, пена потекла. Пять секунд музыка, потом хруст (как фольгу скомкали) и — хватит.

Показалось. Должно быть.

***

Ночью не спит. Одеяло до подбородка, руки сверху, как бабушка учила — не то чтобы руки дышать должны, а потому что так видно, что подкрадывается. Ночник оранжевый. Тень от шкафа на полу, кривой прямоугольник.

Трогает зубы языком. Считает. Тринадцать. Пересчитывает. Тринадцать. Нижний клык качнулся сильнее, чем днём. Или язык давит.

Потом звук.

Не музыка. Не скрип. Что-то другое. Как если бы кто-то очень маленький (или очень далёкий, не понять) поскрёбся. Под кроватью? Нет. В стене? Нет. Под подушкой.

Ваня перестал дышать.

Под подушкой ничего. Зуб не клал. Ничего не клал. Но звук оттуда — скрежет, мелкий, как будто кто-то перебирает... что? Монеты? Зубы?

Медленно — очень медленно — убрал подушку.

Пусто.

Простыня, белая, чистая. Только вмятина — круглая, маленькая, как от пальца. Ваня потрогал — холодная, как металл. Через секунду потеплела, и он не знает, в чём дело.

Одеяло на голову натянул. Зажмурился.

И услышал — шёпот, не слова, просто воздух, выдох, близко, у уха, через ткань одеяла:

— ...витаминка...

Потом — ничего.

До рассвета не спал.

***

Через два дня нижний клык выпал. Сам. Ваня его не расшатывал — боялся прикасаться, языком обходил, но зуб не спросил. Выпал на математике, в ладонь, и Ваня сидит, смотрит, а Марья Ивановна деление с остатком объясняет, одноклассники пишут, и всё нормально, нормально, нормально.

Двенадцать.

Не положил под подушку. В карман, потом в коробку с лего, к записке. Закрыл. На верхнюю полку задвинул.

Ночью монетка в кармане куртки, в прихожей. Десять рублей, 2019, липкая.

А зуба в коробке нет.

***

Мама заметила, что Ваня стал тихий. За ужином не смеётся. Чистит зубы долго — стоит, смотрит в зеркало, трогает языком.

— Ванюш? У тебя болит что-нибудь?

— Нет, мам.

— Может, к стоматологу?

— НЕТ.

Он крикнул — сам испугался. Мама замерла с полотенцем.

— Ваня...

— Не надо. Ни к кому. Не трогайте мои зубы. Пожалуйста.

Он плачет. Мама обняла, он уткнулся лицом в свитер, и под рёбрами что-то ворочается — мерзкое, мокрое, живое.

Двенадцать зубов.

Ей нужно ещё двенадцать.

А потом — что?

Ваня не знает. И это — страшнее всего. Не записка, не монеты, не шёпот. Что будет, когда отдаст последний. И что будет, если не отдаст. В кармане рюкзака восемь монет, по десять. Восемьдесят рублей. Его цена — за восемь зубов.

Перед сном слушает тишину и трогает языком нижний резец.

Он качается.