Лента контента

Вершинин лечил бессонницу.

Не таблетками. Голосом — вот в чём фокус. Голос у него тихий, низкий, с хрипотцой, и при слове в слово (смешно это звучит) — словно песок в часах пересыпается. Пациенты засыпали прямо тут, в кабинете, валились на кожаный диван, и вот уже гудит монотонно его голос вокруг них. Проходило время. Потом они просыпались — отдохнувшие, лёгкие. И ничего не помнили. О чём он говорил? Забыли.

Таня не спала четыре месяца.

Ну хорошо, спала, да. Организм не позволит не спать четыре месяца — это насмерть. Но то, что она делала по ночам, называть сном можно было только условно, с большой натяжкой. Двадцать минут — и провал; полчаса — вот это уже потолок; час — если мелатонин, если валериану, если полбутылки красного вино. Синяки под глазами... цвет такой, что консилер тут вообще не спасает. Не что она не пыталась, просто — зачем.

Подруга протянула визитку. Белый картон, буквы выдавлены (тиснение, понимаете). «Вершинин И.Г. Сомнолог». И «Приём по записи». Телефон городской — с кодом, который Таня не знала. Позвонила из отчаяния, честно. Трубку сняли со второго гудка.

Кабинет — Литейный, дом старый, лепнина. Второй этаж. Лестница (ужас): кошки, воск. Дверь тяжёлая, дуб, ручка медная. Звонок сломан. Таня постучала.

— Войдите.

Комната. Полки с книгами (стена в книги, и ещё стена), диван кожаный, торшер — абажур цвета мёда, тёмного такого. Шторы задёрнуты. Тишина — и не просто тишина, а гулкая какая-то, и Таня услышала, как стучит её собственный пульс. Странно это.

Вершинин в кресле. Худой. Высокий — даже сидя видно. Лет пятьдесят? Может, шестьдесят? Возраст не определить — те лица, что выглядят одинаково в сорок и в семьдесят. Виски седые. Глаза тёмные. Очень тёмные (зрачок сливается с радужкой, и это... неприятно смотреть).

— Таня? Садитесь.

Она села. Кожа скрипнула, диван прогнулся — мягко, как в кино.

— Расскажите про сон.

— Какой сон? У меня его нет. В этом вся беда.

— Про последний, что помните.

Таня задумалась. Когда это было... две недели назад? три? Коридор (длинный, бесконечный), двери везде одинаковые. Толкала каждую. За каждой — одно и то же: пустая комната, зеркало. В зеркале не она. Похожий кто-то, но не она. Точно не она.

Рассказала. Вершинин слушал — руки сложил домиком. Пальцы длинные, суставы крупные. Пианиста руки. Или фокусника, кто его знает.

— Ложитесь, — сказал он.

— Что?

— На диван. Ложитесь. Я говорить буду — вы слушайте. Глаза закройте, если хотите.

Таня легла. В ботинках даже, в пальто — потом спохватилась, скинула ботинки. Вершинин не сказал ничего. Начал говорить.

О чём? Потом, когда пыталась вспомнить, Таня ловила осколки. Вода. Вода тёмная, которая несёт, но не топит. Берег — он сам придёт, плыть не нужно. Дом на берегу, в доме свет. Его голос — песчаный, низкий — заполнял комнату (как дым, как туман), и мышцы расслабляются одна за другой: челюсть дрябнет, плечи падают, поясница плывёт, икры... и всё.

Она уснула.

Проснулась через час (потом узнала, что час). За окном темно. Вершинин в том же кресле, в той же позе. Смотрит на неё.

— Как вы?

Таня села. Ощупала себя (мысленно). Легко. Пусто. Чисто. Будто кто-то её прошёлся влажной тряпкой и стёр... что?

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо. Но...

— Что?

— Я что-то потеряла. Нет, не потеряла. — Нахмурилась. — Когда я пришла, это было. Теперь — нет.

Вершинин голову наклонил.

— Нормально это. Сон — мозг работает. Во время глубокого сна мозг перераспределяет ресурсы, знаете ли. Что-то уходит, чтобы место освободить для отдыха.

Звучит логично. По-медицински. Но Таня редактор, двенадцать лет чужие тексты правила, знает: когда слова вместо ответа используют. Вершинин не объясняет. Прикрывает.

Приходила каждую неделю. Четыре визита. После каждого — сон налаживался (три часа, потом пять, потом семь). Синяки поблёднели. Коллеги в офисе: «Ты отлично выглядишь!» Таня кивает. Да, выгляжу. Но внутри — что-то убывает.

После пятого сеанса заметила. Название любимой книги — не помнит. Переживала каждый год. Обложка зелёная, помнит запах страниц. Но название? Дыра. Чёрная такая, аккуратная, ровные края. Словно вырезали.

После шестого — мелодия. Песня, мама пела. Слова помнит, мелодия — нет. Гудит неправильно, фальшиво, холод по спине полезет.

— Игорь Григорьевич, — сказала на седьмом сеансе, — я вещи теряю.

— Какие?

— Не предметы. Воспоминания. Маленькие. Но — мои.

Вершинин молчит. Долго. Торшер гудит (еле слышно, как шмель в банке).

— Я кое-что вам должен сказать, — наконец произнёс. Встал из кресла (медленно, как складной нож разворачивается). — Метод мой работает. Вы спите. Но есть... побочный эффект.

— Какой?

— Чтобы уложить человека, нужно забрать то, что мешает спать. Тревогу, страх, навязчивую мысль. Но мозг хранит это рядом с другим — воспоминания, привычки, привязанности. И иногда с тревогой уходит соседнее. Случайно.

— Вы выбираете?

— Нет. — Подошёл к ней, встал рядом с диваном. Сверху. — Не выбираю. Но остановиться не могу. Это как... гвоздь вытаскивать из стены. Штукатурка крошится вокруг.

Таня смотрит снизу вверх. Его лицо в тени (только глаза: тёмные, бездонные, как колодцы в земле).

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что вы первая заметили.

Сел на край дивана. Рядом с ней. Близко — слишком. Теплота его, запах (сандал? кедр? что-то деревянное, тёмное).

— Я могу остановиться, — сказал. — Бессонница вернётся. Но воспоминания — оставшиеся — сохранятся.

— А если нет?

— Будете спать. Крепко, без кошмаров. Но каждый сеанс — что-то уходит. По мелочи. Крупица за крупицей. Пока однажды не проснётесь лёгкой, счастливой — и пустой.

Таня молчит. За окном ветер, дождь, чей-то смех с улицы (далеко).

— А вы куда это кладёте? — спросила. — Что забираете?

Вершинин на полки посмотрел. Книги (сотни, может, тысячи).

— Остаётся со мной, — сказал. — Я помню мелодию вашей мамы. Я знаю название книги. Я ношу это. Всё, что забрал у каждого, — ношу.

— И это?

— Невыносимо.

Повернулся к ней. И Таня увидела (впервые, по-настоящему) его глаза. Не тёмные. Переполненные. Чердак, завален чужими вещами.

— Тогда перестаньте, — сказала.

— Не могу, — ответил. И тихо: — Не хочу.

Коснулся её руки. Пёрышком. И Таня ощутила: не страшно ей. Жалко. Его. Себя. Их обоих — в этом кабинете, в этом круге, где он забирает, она отдаёт, оба знают, оба продолжают.

— В четверг? — спросила.

Вершинин закрыл глаза.

— В четверг.