Лента контента

Марина горела. 37.2 — и не собиралась опускаться.

Три месяца — можете себе представить? Врачи разводили плечами. Анализы чистые, рентген пустой, МРТ показал норму, и всё; причина неизвестна. «Субфебрилитет неясного генеза» — написали в карте, красиво же? Но объяснений ноль.

Направили к Горелову.

Инфекционист. Корпус «Б», третий этаж, среда-пятница. Марина поднялась по лестнице (лифт тут не работал — когда вообще работал?) и нашла кабинет. За дверью сидит мужчина, лет сорок, может чуть больше; тёмные волосы с ранней сединой, как будто кто посыпал перцем сверху. Под халатом — не белая рубашка, а тёмно-синяя. Странный выбор, но какое дело Марине.

Она зашла. Села.

— Расскажите.

— Температура 37.2. Три месяца. Никто не может найти причину.

Горелов кивает, встаёт, подходит. Просит руку. Два пальца на пульс — стандартная процедура, ничего необычного.

Но.

Его пальцы были холодными. Не прохладными — холодными, ледяными, как зимнее стекло. И в том месте, где он касался её кожи, жар усилился. Её тело реагировало на его холод, метаболизм ускорялся, температура поднималась выше.

— Сколько? — спросила она.

— Пульс восемьдесят два. Нормально.

— Нет. Температура. Сейчас. У меня.

Он посмотрел на неё — с интересом, но не врачебным. Совсем другой интерес.

— Откуда вы знаете, что она поднялась?

— Чувствую.

Отпустил запястье. Достал бесконтактный термометр, навёл на лоб.

37.5.

— Было три.

— Я знаю.

Вернулся к столу. Сел. Сцепил пальцы — длинные, аккуратные, совершенно спокойные, ледяные.

— Марина Дмитриевна. Странный вопрос.

— Какой?

— Когда вы рядом с другими людьми — температура меняется?

Она задумалась. Мать приезжала на прошлой неделе, сидели на кухне, пили чай — 37.0, обычная, привычная. Подруга заходила — то же самое, ничего не менялось. Никто, никогда ничего не менял.

— Нет, — сказала Марина. — Не меняется.

— А сейчас изменилась.

— Да.

Пауза. Горелов барабанит пальцами по столу — быстро, нервно, как загнанный. Потом останавливается. Встаёт. Подходит к окну. За окном — больничный двор: скамейка, урна, дерево без листьев, февраль.

— Я не совсем инфекционист, — сказал он, не оборачиваясь.

Молчание.

— Это как?

— Буквально. Диплом есть, сертификат есть, ординатура пройдена. Но я беру пациентов, которых все списали. С неясным генезом.

Обернулся.

— Ваша температура — не болезнь.

— Что же?

— Реакция. На отсутствие чего-то. Тело ищет. Горит маяком. Посылает сигнал. Когда я прикоснулся — сигнал усилился.

— Потому что...

— Потому что я отвечаю на такие сигналы. Это моя функция. Патология. Дар. Называйте как хотите.

Марина смотрела на него и не знала, что чувствует. Злость? Нет. Страх? Тоже нет. Что-то третье — как озноб, только горячий, восходящий от живота к горлу.

— Вы просто шарлатан, — сказала она. Без убеждённости. Для порядка.

— Может быть. Но шарлатаны не поднимают температуру прикосновением.

Она достала из сумки свой термометр — носила его все три месяца. Под мышку. Пятнадцать секунд.

37.6.

— Чёрт, — выдохнула.

— Вот именно.

Горелов подошёл ближе. Остановился в шаге. От него пахло чем-то хвойным — можжевельник, что ли — и холодом. Не больничным, а настоящим, зимним, как будто он только что с мороза.

— Курс, — сказал он. — Десять сеансов. Выясним, на что реагирует тело. Попробую ответить. Снять сигнал.

— Снять?

— Да. Но касаться нужно будет регулярно. И каждый раз перед тем, как упасть, температура подскочит. До 38, до 39, может выше. Будет интенсивно.

Молчание.

— Вы хотите вызывать жар прикосновениями, а потом — гасить его?

— Да.

— Это звучит...

— Я знаю, как это звучит.

Они стояли друг напротив друга. Метр — может, чуть меньше. Марина чувствовала: от него исходит холод, от неё — жар. Два полюса. Физика, боже. (Нет. Не просто.)

— Первый сеанс, — сказал он. — Сейчас. Если согласны.

Молчание. Три секунды? Пять? Одна? Кто считал.

— Согласна.

Она протянула руку. Он взял её — ладонь открыта, ледяная. Она положила свою — горящую, 37.6 — на его.

Вспышка.

Не видимая; внутренняя. Как будто кто-то чиркнул спичкой в темноте. Горелов закрыл глаза. Марина — нет, смотрела на его лицо, видела, как по нему проходит судорога. Быстрая. Болезненная.

— Вам больно?

— Нет, — сказал он, открыв глаза. — Мне горячо.

Его пальцы потеплели. Нагрелись. Марина чувствовала: жар перетекает из неё в него, как вода по сообщающимся сосудам. Её температура падала — ощутимо, каждым градусом: лоб остывал, щёки бледнели.

— 36.8, — прошептал он, не отпуская руки. — 36.6.

Норма.

Впервые за три месяца ей не было жарко. Впервые — прохлада. Облегчение. Покой.

Но Горелов горел. Щёки покраснели, глаза заблестели, на виске выступила испарина.

— Вы забрали мой жар, — сказала она.

— Да.

— Куда?

— В себя. Пройдёт часа через два, может час.

— А потом?

— Вернётся.

Марина встала. Подошла к нему — к стене, где он стоял, горячий, с её жаром под кожей.

— Вы поэтому всегда холодный? — спросила она. — Потому что отдаёте своё тепло, а берёте — чужую лихорадку?

Он не ответил. Смотрел на неё — и в его карих глазах плавились золотые точки. Как угольки в костре.

— Приходите в пятницу, — сказал он.

Марина кивнула. Вышла. В коридоре — холодный воздух из окна. Подставила лицо и засмеялась — без причины, от облегчения, от абсурда всего этого.

Термометр в сумке показывал 36.6.

В пятницу она пришла. 37.4.

Горелов ждал. Холодный. Готовый.

Она протянула руку — и он взял.

Вершинин лечил бессонницу.

Не таблетками. Голосом — вот в чём фокус. Голос у него тихий, низкий, с хрипотцой, и при слове в слово (смешно это звучит) — словно песок в часах пересыпается. Пациенты засыпали прямо тут, в кабинете, валились на кожаный диван, и вот уже гудит монотонно его голос вокруг них. Проходило время. Потом они просыпались — отдохнувшие, лёгкие. И ничего не помнили. О чём он говорил? Забыли.

Таня не спала четыре месяца.

Ну хорошо, спала, да. Организм не позволит не спать четыре месяца — это насмерть. Но то, что она делала по ночам, называть сном можно было только условно, с большой натяжкой. Двадцать минут — и провал; полчаса — вот это уже потолок; час — если мелатонин, если валериану, если полбутылки красного вино. Синяки под глазами... цвет такой, что консилер тут вообще не спасает. Не что она не пыталась, просто — зачем.

Подруга протянула визитку. Белый картон, буквы выдавлены (тиснение, понимаете). «Вершинин И.Г. Сомнолог». И «Приём по записи». Телефон городской — с кодом, который Таня не знала. Позвонила из отчаяния, честно. Трубку сняли со второго гудка.

Кабинет — Литейный, дом старый, лепнина. Второй этаж. Лестница (ужас): кошки, воск. Дверь тяжёлая, дуб, ручка медная. Звонок сломан. Таня постучала.

— Войдите.

Комната. Полки с книгами (стена в книги, и ещё стена), диван кожаный, торшер — абажур цвета мёда, тёмного такого. Шторы задёрнуты. Тишина — и не просто тишина, а гулкая какая-то, и Таня услышала, как стучит её собственный пульс. Странно это.

Вершинин в кресле. Худой. Высокий — даже сидя видно. Лет пятьдесят? Может, шестьдесят? Возраст не определить — те лица, что выглядят одинаково в сорок и в семьдесят. Виски седые. Глаза тёмные. Очень тёмные (зрачок сливается с радужкой, и это... неприятно смотреть).

— Таня? Садитесь.

Она села. Кожа скрипнула, диван прогнулся — мягко, как в кино.

— Расскажите про сон.

— Какой сон? У меня его нет. В этом вся беда.

— Про последний, что помните.

Таня задумалась. Когда это было... две недели назад? три? Коридор (длинный, бесконечный), двери везде одинаковые. Толкала каждую. За каждой — одно и то же: пустая комната, зеркало. В зеркале не она. Похожий кто-то, но не она. Точно не она.

Рассказала. Вершинин слушал — руки сложил домиком. Пальцы длинные, суставы крупные. Пианиста руки. Или фокусника, кто его знает.

— Ложитесь, — сказал он.

— Что?

— На диван. Ложитесь. Я говорить буду — вы слушайте. Глаза закройте, если хотите.

Таня легла. В ботинках даже, в пальто — потом спохватилась, скинула ботинки. Вершинин не сказал ничего. Начал говорить.

О чём? Потом, когда пыталась вспомнить, Таня ловила осколки. Вода. Вода тёмная, которая несёт, но не топит. Берег — он сам придёт, плыть не нужно. Дом на берегу, в доме свет. Его голос — песчаный, низкий — заполнял комнату (как дым, как туман), и мышцы расслабляются одна за другой: челюсть дрябнет, плечи падают, поясница плывёт, икры... и всё.

Она уснула.

Проснулась через час (потом узнала, что час). За окном темно. Вершинин в том же кресле, в той же позе. Смотрит на неё.

— Как вы?

Таня села. Ощупала себя (мысленно). Легко. Пусто. Чисто. Будто кто-то её прошёлся влажной тряпкой и стёр... что?

— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо. Но...

— Что?

— Я что-то потеряла. Нет, не потеряла. — Нахмурилась. — Когда я пришла, это было. Теперь — нет.

Вершинин голову наклонил.

— Нормально это. Сон — мозг работает. Во время глубокого сна мозг перераспределяет ресурсы, знаете ли. Что-то уходит, чтобы место освободить для отдыха.

Звучит логично. По-медицински. Но Таня редактор, двенадцать лет чужие тексты правила, знает: когда слова вместо ответа используют. Вершинин не объясняет. Прикрывает.

Приходила каждую неделю. Четыре визита. После каждого — сон налаживался (три часа, потом пять, потом семь). Синяки поблёднели. Коллеги в офисе: «Ты отлично выглядишь!» Таня кивает. Да, выгляжу. Но внутри — что-то убывает.

После пятого сеанса заметила. Название любимой книги — не помнит. Переживала каждый год. Обложка зелёная, помнит запах страниц. Но название? Дыра. Чёрная такая, аккуратная, ровные края. Словно вырезали.

После шестого — мелодия. Песня, мама пела. Слова помнит, мелодия — нет. Гудит неправильно, фальшиво, холод по спине полезет.

— Игорь Григорьевич, — сказала на седьмом сеансе, — я вещи теряю.

— Какие?

— Не предметы. Воспоминания. Маленькие. Но — мои.

Вершинин молчит. Долго. Торшер гудит (еле слышно, как шмель в банке).

— Я кое-что вам должен сказать, — наконец произнёс. Встал из кресла (медленно, как складной нож разворачивается). — Метод мой работает. Вы спите. Но есть... побочный эффект.

— Какой?

— Чтобы уложить человека, нужно забрать то, что мешает спать. Тревогу, страх, навязчивую мысль. Но мозг хранит это рядом с другим — воспоминания, привычки, привязанности. И иногда с тревогой уходит соседнее. Случайно.

— Вы выбираете?

— Нет. — Подошёл к ней, встал рядом с диваном. Сверху. — Не выбираю. Но остановиться не могу. Это как... гвоздь вытаскивать из стены. Штукатурка крошится вокруг.

Таня смотрит снизу вверх. Его лицо в тени (только глаза: тёмные, бездонные, как колодцы в земле).

— Зачем вы мне это говорите?

— Потому что вы первая заметили.

Сел на край дивана. Рядом с ней. Близко — слишком. Теплота его, запах (сандал? кедр? что-то деревянное, тёмное).

— Я могу остановиться, — сказал. — Бессонница вернётся. Но воспоминания — оставшиеся — сохранятся.

— А если нет?

— Будете спать. Крепко, без кошмаров. Но каждый сеанс — что-то уходит. По мелочи. Крупица за крупицей. Пока однажды не проснётесь лёгкой, счастливой — и пустой.

Таня молчит. За окном ветер, дождь, чей-то смех с улицы (далеко).

— А вы куда это кладёте? — спросила. — Что забираете?

Вершинин на полки посмотрел. Книги (сотни, может, тысячи).

— Остаётся со мной, — сказал. — Я помню мелодию вашей мамы. Я знаю название книги. Я ношу это. Всё, что забрал у каждого, — ношу.

— И это?

— Невыносимо.

Повернулся к ней. И Таня увидела (впервые, по-настоящему) его глаза. Не тёмные. Переполненные. Чердак, завален чужими вещами.

— Тогда перестаньте, — сказала.

— Не могу, — ответил. И тихо: — Не хочу.

Коснулся её руки. Пёрышком. И Таня ощутила: не страшно ей. Жалко. Его. Себя. Их обоих — в этом кабинете, в этом круге, где он забирает, она отдаёт, оба знают, оба продолжают.

— В четверг? — спросила.

Вершинин закрыл глаза.

— В четверг.