Лента контента

Марина горела. 37.2 — и не собиралась опускаться.

Три месяца — можете себе представить? Врачи разводили плечами. Анализы чистые, рентген пустой, МРТ показал норму, и всё; причина неизвестна. «Субфебрилитет неясного генеза» — написали в карте, красиво же? Но объяснений ноль.

Направили к Горелову.

Инфекционист. Корпус «Б», третий этаж, среда-пятница. Марина поднялась по лестнице (лифт тут не работал — когда вообще работал?) и нашла кабинет. За дверью сидит мужчина, лет сорок, может чуть больше; тёмные волосы с ранней сединой, как будто кто посыпал перцем сверху. Под халатом — не белая рубашка, а тёмно-синяя. Странный выбор, но какое дело Марине.

Она зашла. Села.

— Расскажите.

— Температура 37.2. Три месяца. Никто не может найти причину.

Горелов кивает, встаёт, подходит. Просит руку. Два пальца на пульс — стандартная процедура, ничего необычного.

Но.

Его пальцы были холодными. Не прохладными — холодными, ледяными, как зимнее стекло. И в том месте, где он касался её кожи, жар усилился. Её тело реагировало на его холод, метаболизм ускорялся, температура поднималась выше.

— Сколько? — спросила она.

— Пульс восемьдесят два. Нормально.

— Нет. Температура. Сейчас. У меня.

Он посмотрел на неё — с интересом, но не врачебным. Совсем другой интерес.

— Откуда вы знаете, что она поднялась?

— Чувствую.

Отпустил запястье. Достал бесконтактный термометр, навёл на лоб.

37.5.

— Было три.

— Я знаю.

Вернулся к столу. Сел. Сцепил пальцы — длинные, аккуратные, совершенно спокойные, ледяные.

— Марина Дмитриевна. Странный вопрос.

— Какой?

— Когда вы рядом с другими людьми — температура меняется?

Она задумалась. Мать приезжала на прошлой неделе, сидели на кухне, пили чай — 37.0, обычная, привычная. Подруга заходила — то же самое, ничего не менялось. Никто, никогда ничего не менял.

— Нет, — сказала Марина. — Не меняется.

— А сейчас изменилась.

— Да.

Пауза. Горелов барабанит пальцами по столу — быстро, нервно, как загнанный. Потом останавливается. Встаёт. Подходит к окну. За окном — больничный двор: скамейка, урна, дерево без листьев, февраль.

— Я не совсем инфекционист, — сказал он, не оборачиваясь.

Молчание.

— Это как?

— Буквально. Диплом есть, сертификат есть, ординатура пройдена. Но я беру пациентов, которых все списали. С неясным генезом.

Обернулся.

— Ваша температура — не болезнь.

— Что же?

— Реакция. На отсутствие чего-то. Тело ищет. Горит маяком. Посылает сигнал. Когда я прикоснулся — сигнал усилился.

— Потому что...

— Потому что я отвечаю на такие сигналы. Это моя функция. Патология. Дар. Называйте как хотите.

Марина смотрела на него и не знала, что чувствует. Злость? Нет. Страх? Тоже нет. Что-то третье — как озноб, только горячий, восходящий от живота к горлу.

— Вы просто шарлатан, — сказала она. Без убеждённости. Для порядка.

— Может быть. Но шарлатаны не поднимают температуру прикосновением.

Она достала из сумки свой термометр — носила его все три месяца. Под мышку. Пятнадцать секунд.

37.6.

— Чёрт, — выдохнула.

— Вот именно.

Горелов подошёл ближе. Остановился в шаге. От него пахло чем-то хвойным — можжевельник, что ли — и холодом. Не больничным, а настоящим, зимним, как будто он только что с мороза.

— Курс, — сказал он. — Десять сеансов. Выясним, на что реагирует тело. Попробую ответить. Снять сигнал.

— Снять?

— Да. Но касаться нужно будет регулярно. И каждый раз перед тем, как упасть, температура подскочит. До 38, до 39, может выше. Будет интенсивно.

Молчание.

— Вы хотите вызывать жар прикосновениями, а потом — гасить его?

— Да.

— Это звучит...

— Я знаю, как это звучит.

Они стояли друг напротив друга. Метр — может, чуть меньше. Марина чувствовала: от него исходит холод, от неё — жар. Два полюса. Физика, боже. (Нет. Не просто.)

— Первый сеанс, — сказал он. — Сейчас. Если согласны.

Молчание. Три секунды? Пять? Одна? Кто считал.

— Согласна.

Она протянула руку. Он взял её — ладонь открыта, ледяная. Она положила свою — горящую, 37.6 — на его.

Вспышка.

Не видимая; внутренняя. Как будто кто-то чиркнул спичкой в темноте. Горелов закрыл глаза. Марина — нет, смотрела на его лицо, видела, как по нему проходит судорога. Быстрая. Болезненная.

— Вам больно?

— Нет, — сказал он, открыв глаза. — Мне горячо.

Его пальцы потеплели. Нагрелись. Марина чувствовала: жар перетекает из неё в него, как вода по сообщающимся сосудам. Её температура падала — ощутимо, каждым градусом: лоб остывал, щёки бледнели.

— 36.8, — прошептал он, не отпуская руки. — 36.6.

Норма.

Впервые за три месяца ей не было жарко. Впервые — прохлада. Облегчение. Покой.

Но Горелов горел. Щёки покраснели, глаза заблестели, на виске выступила испарина.

— Вы забрали мой жар, — сказала она.

— Да.

— Куда?

— В себя. Пройдёт часа через два, может час.

— А потом?

— Вернётся.

Марина встала. Подошла к нему — к стене, где он стоял, горячий, с её жаром под кожей.

— Вы поэтому всегда холодный? — спросила она. — Потому что отдаёте своё тепло, а берёте — чужую лихорадку?

Он не ответил. Смотрел на неё — и в его карих глазах плавились золотые точки. Как угольки в костре.

— Приходите в пятницу, — сказал он.

Марина кивнула. Вышла. В коридоре — холодный воздух из окна. Подставила лицо и засмеялась — без причины, от облегчения, от абсурда всего этого.

Термометр в сумке показывал 36.6.

В пятницу она пришла. 37.4.

Горелов ждал. Холодный. Готовый.

Она протянула руку — и он взял.