Ебург зовет

Позвонили с номера, которого давно нет.

343. Потом 257. Это Ботаника — бабушкин район. Запомнила эти цифры так, как запоминаются случайные пароли или песни, что крутишь машинально; без причины, просто вошли в память, как дни рождения мёртвых.

Номер закрыла четыре года назад. Сама сходила в «Ростелеком», с папкой бумаг, в пальто. Было такое чувство... нет, не чувство, скорее ощущение, что совершаю что-то неправильное, грязное. Непростое.

Сбросила звонок. Подождала. Перезвонили.

В трубке не совсем тишина. Не гудок мёртвой линии — там обычно вата, пусто. Здесь иначе. Будто за спиной слушателя — помещение. Огромное. Гулкое. И где-то там капает. Далеко, может, через несколько комнат, но слышно. Прислушивалась; наверное, минуту. Или двадцать секунд. Кто их считал. Сбросила. Занесла номер в чёрный список. Пошла кофе варить.

На утро — смс. «Лен, приезжай». Нет подписи. С того же номера. Того, что я заблокировала.

Меня Лена зовут. Из Екатеринбурга я восемь лет назад уехала. Замужем там не вышла, детей не осталось. Нечего было ловить.

***

Москва — вещь странная. Трёхдцать миллионов человек живут рядом и делают вид, что друг друга не видят. Нравилось мне это. После Ебурга — города, где каждый таксист допрашивает про район, и от ответа зависит, довезёт ли ты или оставит на обочине, — после этого московское равнодушие ощущалось как спасение.

Дизайн. Фриланс. Квартира на Бауманской. Устроилась нормально, с документами, без чёрного нала.

Подруга есть из Новоуральска, но мы про Урал вообще не говорим. Зачем? Это был другой мир. Гранитная набережная, телебашня, что так и не достроили, ветер с Шарташа в лицо — всё это осталось в прошлом, упакованное, как бабушкин сервиз, что и видеть-то не хочется.

А потом город начал напоминать о себе. Мелкие знаки. Трещины.

Сначала машины. Свердловские номера стали попадаться чаще. Может, я просто замечать начала? На работе клиент новый объявился — откуда бы вы думали. «Мы из Екатеринбурга!» — написали в чат, с таким восторгом, как будто это важно. Значит. В подкасте, что я перед сном слушаю, ведущий вдруг про Плотинку завёл. Просто так. Без причины. На две минуты ворошил туда-сюда, потом вернулся к главной теме. Я выключила.

Совпадения. Конечно совпадения.

Потом звонок.

***

Третий раз позвонили в четверг. Час ночи. Телефон лежал экраном вниз — я всегда так кладу. Зазвонил. Не обычным рингтоном. Стоит у меня вибрация на неизвестные, но это... Гудок. Длинный, ровный. Как на тех старых стационарных трубках. Как у бабушки — аппарат кремового цвета с диском, стоял в коридоре на тумбочке, что накрыта салфеткой была.

Взяла трубку. Не знаю даже зачем.

Там — помещение. Только ближе, кажется. Капли слышны отчётливей. И ещё... не голос точно, но звук такой, что кто-то рот открыл, слово хотел сказать и замер. Вдохнул — и ничего. Тишина. Бывает так, когда человек без звука плачет. Или когда совсем давно молчит.

— Кто это?

Молчание.

— Это ты? Бабушка?

Да, я это произнесла. Мне тридцать два года. Высшее образование, две кошки, ипотека, квартира в столице — и я спросила: бабушка? Как какая-то дура.

Помещение вздохнуло. Не человек — именно помещение. Это был вздох здания. Стены чуть сдвинулись, потолок опустился, пол качнулся под ногами.

Линия оборвалась.

***

Билет стоил четыре тысячи семьсот. Купила с утра, не завтракала, с телефона, сидя... ну, неважно где. Осознала, что натворила, только на посадке. Сел в кресло у окна, вижу Шереметьево внизу, думаю: зачем ты летишь, идиотка?

Ответа не было. Точнее, был. Подруга родила, надо поздравить. Я это придумала между гейтом и регистрацией. Подруга действительно мальчика родила; три месяца назад. Я ей плюшевого медведя с Озона отправила и считала, что расплатилась. Но билет-то уже куплен, а люди не летят в город, из которого убежали, просто так. Нужна причина. История. Объяснение.

Кольцово встретил уральским воздухом. Сухой. Колючий. С привкусом железа. Март. Снег грязный-грязный, небо плоское, ветер — нету направления. Екатеринбург был в памяти точно таким же. Одновременно — совсем другой. Не узнаёшь, но узнаёшь.

Таксист в машине сразу спросил.

— Какой район?

— Ботаника.

Сама не знаю, зачем. Гостиницу я в центре бронировала.

— На Ботанику, так на Ботанику, — сказал он. — Давно тут не были?

— Давно.

— Ну, — помолчал. — Зовёт, значит. Ебург — такой город. Зовёт обратно.

Посмотрела на него. Обычный дядька, лет пятьдесят, навигатор, ёлочка на зеркале. Ничего. Но эта фраза — зацепилась. Сидит под рёбрами и не уходит. До самой Ботаники.

***

Дом был на месте. Девятиэтажка, третий подъезд. Домофон. Код — 4718. Набрала автоматически; пальцы помнили.

Подъезд пахнул. Запах — бетон, хлорка, чья-то капуста тушёная, кошачья шерсть; этот запах ударил сильнее любого воспоминания. Запахи не врут; всё остальное забывается, искажается, додумывается, но запах — либо есть, либо нет. Он был. Восемь лет прошло — а подъезд пахнет так, будто я только что за булкой ходила утром.

Лифт не работал. Как и раньше.

Пешком на седьмой. Ступеньки считались сами. Четырнадцать на лёт, два лёта на этаж. На четвёртом лампочка мигала. На пятом — абсолютная тишина. Слышно было биение собственного сердца. Суставы щёлкают. Дыхание.

Шестой этаж.

Седьмой.

Дверь бабушки. Коричневый дерматин, вмятина слева — сосед однажды, помню, по ошибке в эту дверь кулаком попал, не в свою квартиру. Глазок. Звонок — круглая кнопка чёрная, с трещиной на половину.

Нажала.

Изнутри — дзынь-дзынь. Вот точно такой. Двойной, хрипотца на втором звуке. Этот звонок тысячу раз слышала.

Тишина.

Потом шаги. За дверью. Мягкие. Шаркающие. Тапки по линолеуму. Серые войлочные тапки бабушки, с цветочком пришитым.

Становятся ближе.

Останавливаются.

Глазок потемнел. Кто-то смотрит со стороны.

Я не дышала. Квартира продана. Два года назад я подписала доверенность и забила на это. Там живут другие люди. Совершенно посторонние.

Посторонние люди не ходят в войлочных тапках по линолеуму.

Щелчок. Замок.

Дверь открываться начала. Медленно. Скрип — узнала бы из тысячи. Петля левая, не смазана с 2003 года. Из щели потянуло воздухом квартиры. Пыль. Корвалол. Герань. Весь бабушкин воздух. Законсервированный. Нетронутый.

Дверь открылась на ширину ладони.

Темнота.

И оттуда — тихо, как бумага шуршит — голос.

— Ленушка. Наконец.

***

Как я на улице оказалась — не помню. Помню лестницу. Вниз. Через ступеньки. Локтём о перила; до сих пор шрам. Подъездная дверь, тяжёлая, железная, не открывалась четыре секунды, и эти четыре — самые длинные в жизни.

Воздух. Улица. Фонарь.

Стояла и голову задрала. Седьмой этаж. Три окна слева — бабушкины. Свет не горит. Но в среднем окне — я видела, я точно видела — силуэт. Неподвижный. Смотрит вниз.

Телефон зазвонил.

343.

Не взяла. Развернулась. Пошла. Потом бежать начала. Такси, аэропорт, первый рейс куда угодно — в Сургут, в Новосибирск, неважно. Оказался московский. Билет купила за одиннадцать тысяч, стоя у стойки, руки трясутся, карту три раза прикладывала.

В самолёте успокоилась. Почти. Сок томатный пила, глаза закрыла. Дышала. До десяти считала. Подруге не позвонила.

Москва приняла назад. Равнодушно. Как всегда. Шереметьево, такси, Бауманская. Кошки орали. Кормить требуют. Накормила. Двери закрыла. На оба замка. Легла.

***

Три недели прошло.

Вчера за продуктами выходила и вижу — граффити на доме напротив. Раньше не было. Или было? Синие буквы. Криво. Торопливо: «ЕБУРГ ЗОВЁТ».

А сегодня письмо пришло. Бумажное. В почтовый ящик. Конверт без марки, без адреса обратного. Внутри фотография.

Бабушкина квартира. Коридор. Линолеум. Салфетка на тумбочке. Кремовый телефон с диском. И рядом с телефоном — мои тапки. Мои. Розовые детские, с зайцами. Я их носила лет в десять.

Они стоят. Ровно. Ждут.

На обороте почерк. Похож на бабушкин до ужаса:

«Возвращайся, Ленушка. Тут всё как было. Я жду.»

Сижу на кухне. Час ночи. Москва гудит за окном, равнодушная. Кошки спят. Телефон лежит экраном вниз.

И думаю: билеты же дешёвые. Четыре тысячи семьсот. Я помню.

Помню.