Лента контента

Полевая дорога. Колея.
Пыль — и та стала нынче чужою.
Я иду. Здесь земля — вся моя,
хоть давно уже стала — ничьею.

Три избы, покосившийся тын.
Петух крикнул — и смолк, как обрезал.
Тишина. Перепрелый овин.
Запах детства — полынный, железный.

Я уехал — давно ли? Сто лет.
Или месяц. Да кто его мерил.
Только поле не знает примет
человечьих потерь и поверий.

А берёза стоит у межи.
Та же самая. Белая. Та же.
Только косы — короче, гляди.
И кора чуть грубей. Чуть поглаже

стала тропка к колодцу. Вода
ледяная, как прежде, до ломоты.
Пил — и зубы свело. Ерунда.
Мне бы этой воды — без заботы —

пить и пить. Как мальчишкой. Давно.
Когда мать выходила на крыльце
и звала: «Серёжа!» — а темно
уж было. И звёзды в кольце

над деревней стояли. Теперь — никого.
Мать не выйдет. Калитка на проволоке.
Огород зарос — лопухи. Зато
рябина! — горит у околицы.

Алым жаром горит — нестерпимо.
Как прощание. Как укор.
Я стою — и земля подо мною — любима.
И крапива. И старый забор.

Это — дом. Даже если — пустой.
Даже если давно в нём ни звука.
Половица скрипнёт под ногой.
Пахнет хлебом. И сеном. И луком.

Нет. Не пахнет. Привиделось, видно.
Занавеска мертва и бела.
Но рябина — горит. Очевидно,
что дорога — домой — привела.

Я вернулся. К чему — и не знаю.
Но стою. На крыльце. И дышу.
И полынь растираю, вдыхаю.
И — ни слова. Молчу. И — грешу

тем, что помню.