Лента контента

Антиквар протянул мне флакон, и его пальцы задрожали.

«Это невозможно», — прошептал он. — «Этому аромату триста лет. Его создали для одной женщины. Для той, что сводила с ума герцога Веронского».

Я открыла крышку. Жасмин, сандал, что-то горькое — и абсолютно, безошибочно знакомое. Мои духи. Те, что я ношу каждый день. Те, что мама подарила мне на совершеннолетие.

— Откуда он у вас? — спросила я, пытаясь унять дрожь в голосе.

Антиквар — высокий мужчина с серебристыми висками и глазами цвета штормового моря — смотрел на меня так, будто увидел призрак.

— Я искал его владелицу, — сказал он медленно. — Двадцать лет искал. А она сама пришла в мой магазин.

***

Его звали Марк, и его магазин древностей прятался в переулке, которого я раньше не замечала. Хотя живу в этом районе пять лет. Хотя прохожу здесь каждый день.

— Переулок появляется только для тех, кому нужно сюда попасть, — объяснил он позже, когда я спросила. — Не смотри на меня так. Я и сам не понимаю, как это работает.

В тот первый вечер он показал мне письмо. Пергамент рассыпался от прикосновения, но почерк — летящий, страстный — сохранился идеально.

«Моя единственная, моя погибель. Я узнаю тебя в любом воплощении — по запаху жасмина, по родинке на левом плече, по тому, как ты хмуришь брови, когда думаешь. Обещаю: я найду тебя. Даже если понадобится вечность».

Подпись стёрлась от времени.

— Кто это написал?

Марк молчал долго. Потом закатал рукав — на внутренней стороне предплечья темнел силуэт женщины. Старая татуировка, выцветшая.

— Герцог Веронский, — сказал он. — Или тот, кем он стал потом. Кем становится снова и снова.

— Вы?

Он покачал головой.

— Я только хранитель. Но я знаю, как его найти.

***

Он привёл меня в галерею, где я никогда не была. Полночь, пустые залы, картины смотрели со стен как живые.

— Вот, — сказал Марк и остановился у портрета.

Женщина в красном платье. Тёмные волосы, собранные в сложную причёску. Глаза — мои глаза. Родинка на левом плече — я машинально коснулась своего.

— Лукреция де Альберти, — прочитала я табличку. — Умерла в 1724 году. Причина смерти неизвестна.

Рядом висел мужской портрет. Художник изобразил его в полумраке, но глаза — глаза горели. Тёмные, с золотой искрой.

— Антонио Веронский, — сказал Марк. — Исчез в ту же ночь, что и она. Тело так и не нашли.

Я смотрела на портрет — и портрет смотрел на меня.

— Почему вы показываете мне это?

— Потому что он здесь. — Марк понизил голос. — Каждую полночь он приходит в эту галерею. Стоит у её портрета. И ждёт.

За моей спиной скрипнула половица.

***

Я обернулась.

Он был именно таким, как на портрете — только в современном пиджаке вместо камзола. Тёмные волосы, резкие скулы, губы, изогнутые в полуулыбке, от которой хотелось бежать и одновременно — шагнуть ближе.

— Триста лет, — произнёс он, и голос его был как виолончель — низкий, бархатный, опасный. — Триста лет я вдыхал этот запах в пустых комнатах и просыпался один.

Он шёл ко мне медленно, как хищник, который знает, что добыча не убежит.

— Я не... — начала я.

— Не помнишь? — Он остановился в шаге от меня. — Тело забывает. Но душа — никогда.

Его рука коснулась моей щеки — и я вспомнила.

Бальный зал, свечи, его шёпот на ухо. Тайные встречи в заброшенном крыле дворца. Его руки на моей талии, его губы на моей шее, его обещания — страшные, сладкие, невозможные.

И последняя ночь — яд в бокале, его крик, темнота.

— Я убила тебя, — прошептала я, и слёзы обожгли щёки. — Они заставили меня. Сказали, что ты еретик, что ты продал душу...

— Я продал её за тебя, — сказал он. — За возможность искать тебя вечно. И я нашёл.

Он притянул меня к себе — и поцелуй был как огонь, как падение, как возвращение домой после трёхсот лет изгнания.

***

Марк исчез. Галерея была пуста — только мы и портреты, которые больше не казались чужими.

— Что теперь? — спросила я, когда смогла дышать.

Он держал меня так, будто боялся, что я растаю.

— Теперь у нас есть выбор. — Его голос стал серьёзным. — Я могу отпустить тебя. Ты проживёшь обычную жизнь. Забудешь меня к утру — так работает это проклятие.

— Или?

— Или мы уйдём вместе. Туда, где время течёт иначе. Где наша история наконец может закончиться... или начаться заново.

Я посмотрела на портрет женщины, которой была — или буду. На его глаза, в которых горело пламя трёх столетий.

На часах пробило час ночи.

— Покажи мне, — сказала я и взяла его за руку.

За окнами галереи начал падать снег. В январе. В июле.

Но меня это уже не пугало.

Я узнала его по глазам — ещё до того, как он назвал своё имя. Тёмно-карие, с золотой искрой в глубине, как угасающий костёр. Такие глаза снились мне всю жизнь. В снах он протягивал ко мне руки, а я падала с обрыва в бездну, и последнее, что видела — эти глаза, полные невыносимой боли.

«Мы знакомы?» — спросил он, и голос его был как эхо из пещеры, где я никогда не была, но которую помнила всем телом.

Мы встретились на выставке забытых вещей — так называлась экспозиция в старом особняке на окраине города. Артефакты из прошлых веков: веера, письма, потускневшие зеркала. Я остановилась у витрины с парными браслетами — серебро почернело от времени, но гравировка ещё читалась. Два имени, сплетённые как ветви дерева: «Элиза» и «Даниэль».

— Их разлучили за день до свадьбы, — произнёс он за моим плечом. — Её семья сожгла его как еретика.

Я обернулась. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань платья.

— Откуда вы знаете?

Он улыбнулся — и эта улыбка прожгла меня насквозь.

— Снилось.

Меня зовут Лиза. Его — Данил. Совпадение, которое не даёт мне покоя третью неделю.

***

Он пригласил меня на кофе в ту же ночь. Мы сидели в крошечной кофейне, которая работала до рассвета, и говорили так, будто знали друг друга всегда. Он заканчивал мои предложения. Я угадывала, что он закажет. Когда он коснулся моей руки, чтобы показать шрам на запястье — бледную полоску в форме буквы «Л» — я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— С рождения, — сказал он. — Врачи не могут объяснить. Просто родился с этим.

Я молча подняла рукав свитера. На моём запястье — зеркальное отражение. Буква «Д», вплетённая в кожу, как клеймо.

Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами загустел, стал плотным, почти осязаемым.

— Ты тоже видишь сны? — прошептал он. — Огонь. Толпа. Крики. И ты — ты пытаешься добраться до меня, но руки держат тебя...

— ...и я кричу твоё имя, но голос пропадает, — закончила я. — И потом — пустота. Холод. И твоя рука, которую я не успела схватить.

Он поднялся из-за стола так резко, что чашка опрокинулась. Кофе растёкся по столу тёмным пятном — как кровь, как тень, как предзнаменование.

— Нам нельзя быть вместе, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что я физически ощутила её в груди. — Каждый раз, когда мы находим друг друга — это заканчивается одинаково.

— Каждый раз?

Он достал из внутреннего кармана пиджака потёртую фотографию. Чёрно-белую, с зубчатым краем. Мужчина и женщина у входа в церковь, 1923 год — дата выведена чернилами на обороте. Я узнала лицо женщины раньше, чем успела испугаться.

Это была я. Другая причёска, другое платье — но тот же изгиб бровей, тот же родинка над губой.

— Марта и Денис, — сказал он. — Погибли в пожаре через месяц после этого снимка.

***

Я должна была уйти. Разумная часть меня кричала: беги, это безумие, он психопат, это какая-то игра. Но другая часть — древняя, голодная, та, что просыпалась по ночам с криком — эта часть знала правду.

Мы встречались тайно. Всегда ночью, всегда в местах, где никто нас не видел. Он целовал меня так, будто это последний раз — и каждый раз я понимала, что он в это верит.

— Расскажи мне всё, — попросила я однажды, когда мы лежали на крыше его дома, глядя на звёзды.

И он рассказал.

Первый раз — Флоренция, XV век. Он был художником, она — дочерью заказчика. Их нашли мёртвыми в его мастерской, официально — отравление угарным газом.

Второй раз — Прага, XVII век. Он изучал алхимию, она была служанкой в его доме. Толпа сожгла их обоих как колдунов.

Третий раз — Санкт-Петербург, 1905 год. Революция разбросала их по разные стороны баррикад. Шальная пуля не выбирает.

И так — снова и снова. Разные страны, разные эпохи, разные имена. Но всегда — одни и те же глаза. Одни и те же шрамы на запястьях. И всегда — смерть, которая находит их раньше, чем они успевают состариться вместе.

— Кто-то проклял нас, — сказал он, и голос его дрогнул. — Или мы прокляли сами себя. Может быть, наша любовь была так сильна, что вселенная не смогла её вместить в одну жизнь — и разбила на осколки.

Я обняла его крепче.

— Тогда мы соберём эти осколки. Один за другим.

***

Вчера я нашла статью в архиве местной газеты. Пожар в особняке на окраине города, 1987 год. Двое погибших — молодая пара, снимавшая верхний этаж. Причина возгорания не установлена.

На фотографии — обгоревшие стены той самой выставки, где мы встретились.

Сегодня вечером он позвонил мне.

— Лиза, — сказал он, и в его голосе было что-то новое. Решимость. — Я нашёл способ.

Я знаю, что должна бояться. Каждая клетка моего тела кричит об опасности. Но когда я закрываю глаза, я вижу его руку — протянутую ко мне через пламя, через века, через саму смерть.

И я знаю, что возьму её.

Потому что некоторые истории не заканчиваются. Они просто ждут — пока кто-то не осмелится дописать их до конца.

Он ждёт меня у старого особняка. Полночь. Полнолуние.

Я иду.

Дмитрий купил старинные часы на блошином рынке — напольные, с резным корпусом из почерневшего дуба. Продавец, сухонький старик с трясущимися руками, отдал их почти даром. Так дёшево, что Дмитрий сначала заподозрил подвох — сломанный механизм, трухлявое дерево, червоточины. Но часы были в превосходном состоянии: латунный маятник поблёскивал, стрелки двигались плавно, а бой звучал чисто и глубоко.

«Только не открывайте дверцу маятника», — сказал старик напоследок, когда грузчики уже несли часы к машине.

Дмитрий рассмеялся. Он был человеком рациональным, преподавал физику в университете и не верил в суеверия. Дверца маятника была заперта на крошечный латунный замочек, ключа от которого старик якобы не имел. Впрочем, Дмитрию и не нужно было туда лезть — часы работали исправно.

Он поставил их в углу гостиной, между книжным шкафом и окном. Часы вписались идеально, словно всегда там стояли. Словно ждали.

Первую ночь они молчали.

На вторую ночь, ровно в час, изнутри раздался стук.

Дмитрий проснулся мгновенно. Сердце колотилось. Он лежал в темноте спальни и прислушивался. Стук повторился — глухой, ритмичный, будто кто-то костяшками пальцев бил по дереву изнутри часового корпуса. Три удара. Пауза. Три удара.

«Маятник», — сказал себе Дмитрий. — «Что-то с механизмом».

Он встал, накинул халат и пошёл в гостиную. Лунный свет падал через окно, и часы стояли в нём — высокие, тёмные, молчаливые. Маятник мерно качался за стеклянной дверцей. Никакого стука.

Дмитрий простоял перед часами минут пять. Потом пожал плечами и вернулся в постель.

На третью ночь стук стал громче.

Теперь в нём была настойчивость. Удары следовали один за другим, без пауз, и в них слышалось что-то... нетерпеливое. Дмитрий снова пошёл в гостиную, но стоило ему переступить порог, стук прекратился. Часы стояли невинно. Маятник качался.

Но кое-что изменилось.

Дмитрий не сразу понял, что именно. Он смотрел на часы, пытаясь уловить несоответствие, пока не осознал: дверца маятника больше не была заперта. Латунный замочек висел открытым.

Он точно помнил, что не трогал его. У него даже ключа не было.

«Защёлка ослабла», — сказал себе Дмитрий. Голос прозвучал неубедительно даже для него самого.

Он не открыл дверцу. Вместо этого вернулся в спальню, закрыл дверь и — впервые за много лет — запер её на щеколду.

Сон не шёл. Дмитрий лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к тишине. Дом молчал. Только где-то далеко, за стеной, ритмично капала вода из крана.

Или не вода.

Кап. Кап. Кап.

Звук приближался.

Дмитрий сел в постели. Это было невозможно — капли не могут приближаться. Но звук становился громче, отчётливее, словно что-то влажное и тяжёлое медленно двигалось по коридору к его спальне.

Кап. Кап. Кап.

А потом звук прекратился. Прямо за дверью.

Дмитрий не дышал. Сердце стучало так громко, что заглушало все остальные звуки. Он смотрел на дверь — на тонкую полоску света из коридора под ней — и ждал.

Тень закрыла свет.

Что-то стояло за дверью. Что-то высокое — тень тянулась через всю щель. Что-то неподвижное.

Сколько прошло времени — минута? час? — Дмитрий не знал. Он не мог отвести взгляд от двери. Руки сжимали одеяло так, что побелели костяшки.

А потом раздался стук.

Три удара. Медленных, уверенных, терпеливых.

И голос — если это можно было назвать голосом. Сухой шелест, похожий на скрежет веток по стеклу:

«Ты. Открыл. Замок».

Дмитрий хотел закричать, что не открывал, что замок сам — но горло перехватило. Слова застряли где-то глубоко внутри.

Тень за дверью шевельнулась.

«Теперь твоя очередь открыть дверь».

Дверная ручка дёрнулась. Один раз. Другой. Щеколда держала.

«Я подожду», — прошелестел голос. — «У меня много времени. Я ждал внутри часов сто двадцать лет. Я могу подождать ещё одну ночь. Или две. Или десять. Рано или поздно ты выйдешь. Или впустишь меня. Люди всегда впускают. Любопытство — такая человеческая слабость».

Тень отступила. Свет вернулся под дверь.

Кап. Кап. Кап.

Звук удалялся по коридору. К гостиной. К часам.

Дмитрий просидел без движения до рассвета. Когда первые лучи солнца упали на пол спальни, он наконец решился. Открыл дверь. Выглянул в коридор.

Пусто.

На паркете тянулась цепочка влажных следов — от его двери к гостиной. Следы были босыми, но слишком узкими, слишком длинными для человеческих ног.

Дмитрий пошёл по следам, хотя всё его существо кричало бежать, бежать прочь из этого дома. Следы вели к часам и исчезали прямо у дверцы маятника.

Дверца была открыта.

Внутри — там, где должен был качаться маятник — было пусто. Чёрная бархатная пустота, слишком глубокая для корпуса часов. Дмитрий наклонился ближе, пытаясь рассмотреть, и почувствовал движение воздуха изнутри — холодный поток, пахнущий сырой землёй и чем-то сладковатым, гнилостным.

И тогда он увидел.

В глубине темноты что-то блеснуло. Два тусклых огонька, похожих на глаза. Они смотрели на него снизу вверх — и медленно приближались.

Дмитрий отпрянул. Захлопнул дверцу. Навалился на неё всем телом.

Изнутри раздался смех — тихий, сухой, похожий на шелест осенних листьев.

«Слишком поздно», — прошелестел голос. — «Ты заглянул. Теперь я знаю твоё лицо. А ты — моё».

Дмитрий сжёг часы в тот же день. Вытащил во двор, облил бензином, поднёс спичку. Дерево занялось мгновенно — слишком быстро, слишком охотно, словно само хотело сгореть. Из пламени на секунду выметнулось что-то — тёмный силуэт, длинные руки, провалы вместо глаз — и растворилось в дыму.

Вечером Дмитрий собрал вещи и уехал к сестре в другой город. Квартиру выставил на продажу.

Он думал, что всё закончилось.

Но вчера, в час ночи, лёжа в гостевой спальне сестры, он снова услышал стук. Три удара. Пауза. Три удара.

Он открыл глаза.

В углу комнаты, там, где секунду назад ничего не было, стояли старые напольные часы. С резным корпусом из почерневшего дуба. С открытой дверцей маятника.

И изнутри на него смотрели два тусклых огонька.

«Я же говорил», — прошелестел знакомый голос. — «Ты заглянул. Теперь ты — мой».

Дверца маятника медленно открывалась шире.

Катерина разбирала старые вещи после смерти бабушки. В коробке из-под печенья нашла фотографии — чёрно-белые, довоенные. На одной была бабушка в молодости, лет двадцати. Рядом с ней стояла женщина, лицо которой было аккуратно вырезано из снимка. А на обороте — надпись выцветшими чернилами: «Не смотри на неё. Она вернётся».

Бабушка умерла тихо, во сне. Девяносто три года — хорошая, долгая жизнь. Катерина была единственной внучкой, ей достались квартира и всё, что в ней было. Мебель, посуда, книги. И коробки. Десятки коробок, набитых прошлым.

Она нашла фотографию на третий день разбора. Коробка из-под датского печенья, жестяная, с облупившимися ромашками на крышке. Внутри — стопка снимков, перевязанная бечёвкой.

Бабушка в молодости была красавицей — тёмные волосы, большие глаза, улыбка с ямочками. На фотографиях она была то одна, то с подругами, то с мужчиной — видимо, дедом, которого Катерина не застала.

И только один снимок выбивался из общего ряда.

На нём бабушка стояла рядом с другой женщиной. Они держались за руки — жест интимный, необычный для тех лет. Бабушка улыбалась, но как-то напряжённо. А вторая женщина...

Её лица не было. Оно было вырезано — аккуратно, острым лезвием, по контуру. Только тело осталось: тёмное платье, длинные пальцы, брошь на груди.

Катерина перевернула фотографию. На обороте, выцветшими фиолетовыми чернилами, было написано: «Не смотри на неё. Она вернётся».

Почерк был бабушкин.

Катерина убрала фотографию обратно в коробку. Странная причуда старого человека, ничего больше. Она продолжила разбирать вещи.

Ночью ей не спалось. Она лежала в бабушкиной спальне — больше негде было, в своей квартире шёл ремонт — и смотрела в потолок. За окном шумел дождь. Где-то капала вода — она так и не нашла, откуда.

Около двух ночи она встала попить воды. Прошла через тёмную гостиную, где стояли коробки. И остановилась.

Коробка с фотографиями была открыта. Она точно помнила, что закрыла крышку.

Катерина подошла ближе. Внутри всё было так же: стопка снимков, бечёвка. Но одна фотография лежала сверху, лицом вверх.

Та самая.

И теперь на ней было кое-что новое.

Вырезанное место — там, где должно было быть лицо женщины — больше не было пустым. Там проступало что-то. Смутное, размытое, как будто проявлялось изнутри фотографии. Силуэт лица. Контур глаз.

Катерина схватила фотографию и поднесла к свету. Определённо: там было лицо. Бледное, нечёткое, но узнаваемое. Женщина смотрела прямо в камеру. Прямо на неё.

Она бросила фотографию обратно в коробку и захлопнула крышку. Руки тряслись.

Это бред. Это невозможно. Старая фотография не может меняться. Она просто не разглядела раньше, вот и всё.

Она вернулась в спальню. Легла. Закрыла глаза.

И услышала шаги.

Медленные, тяжёлые шаги в гостиной. Скрип паркета. Кто-то ходил там, в темноте, среди коробок.

Катерина не двигалась. Не дышала. Шаги приближались к двери спальни.

Остановились.

Она лежала, вцепившись в одеяло, глядя на дверь. Та была приоткрыта — щель в ладонь шириной. И в этой щели — она видела — стояла тень. Тёмный силуэт. Неподвижный.

Минуту. Две. Пять.

Тень не двигалась. Катерина не двигалась. Они стояли друг напротив друга, разделённые деревянной дверью и страхом.

А потом тень отступила. Шаги удалились. Скрипнула дверь в гостиную.

Тишина.

Катерина просидела до рассвета, сжимая телефон и не решаясь выйти. Когда за окном посерело, она наконец встала. Открыла дверь.

Гостиная была пуста. Коробки стояли как прежде. Ничего не изменилось.

Кроме одного.

На зеркале в прихожей — старом, с потемневшей амальгамой — были следы. Пальцы, прижатые к стеклу. Изнутри.

И рядом, нацарапанные чем-то острым, слова: «ТЫ СМОТРЕЛА».

Катерина съехала в тот же день. Вещи бросила, ключи отдала риелтору, сказала — продавайте с мебелью. Фотографию она сожгла во дворе, в мусорном баке.

Прошло две недели. Жизнь вернулась в норму. Почти.

Вчера она проявляла плёнку с отпуска — да, она всё ещё снимала на плёнку, хобби такое — и на одном кадре увидела странное.

Пляж, море, она сама с коктейлем. А за её спиной, в толпе отдыхающих, стояла женщина в тёмном платье.

Лица не было видно. Оно было размыто, словно вырезано.

На обороте снимка — Катерина не помнила, чтобы писала это — были слова:

«Я вернулась».