Лента контента

Серёга не любил зимние вызовы.

Летом всё как по расписанию — жир, волосы, те дерьмовые влажные салфетки (ненавидел их душой и телом; производителей надо бы месяц сантехником работать, вот поумнели бы). Один раз вытащил динозавра из слива. Жёлтого, пластмассового, хвост откушен. Два дня потом ломал голову: как, в какой момент, ребёнок смог туда это протолкнуть.

Зимой — другое совсем.

Чугун. Промёрзшие трубы, стояки, подвалы, где хочется курить беспрерывно, любым дымом, лишь бы обоняние забить. Вода ледяная, пальцы за минуту деревенеют. И везде — эта чёрная безнадёжность, ноябрь с декабрём и январь, один сплошной мрак.

Вызов пришёл без четверти одиннадцать. Диспетчерша Тамара, голос прокуренный, эмоций ноль (женщина для этой работы идеальная), продиктовала адрес: Войковская, дом 14, корпус 2. Старый кирпичный фонд, пять этажей.

«Жалобы на запах. С первого по третий. Третий вызов за неделю.»

Серёга чай пил. Остывший. Впрочем, даже горячим он был паршиво — пакетик «Гринфилда», второе заваривание.

«Третий?»

«Третий. Михалыч ездил дважды. Говорит — прочистил. Воняет.»

Михалыч. Мужик советской закалки, руки разводные ключи. Если Михалыч не справился — дело паршивое. Или... и эта мысль зацепилась, не отпустила — дело не в трубах совсем.

Собрался: трос, вантуз, фонарь, ведро. Перчатки две пары. Респиратор. Бахилы пять пар (оптом брал; жена смеялась, что в прихожей бахил больше, чем обуви).

* * *

Дом на углу стоял — декабрьская темнота придавила его, пятиэтажный, кирпичный, штукатурка осыпалась. Фонарь у подъезда не просто светил — моргал, неровно, как задыхался.

Запах на первом этаже едва уловил. На втором отчётливо. Кисло-сладкий, плотный, с привкусом, которому слово не подобрал сразу. Двадцать лет в профессии — Серёга знал запахи. Жир из уловителя жёлтый, рыхлый, мягкий. Этот был другой. Со структурой. С прожилками. Тяжелее. Навязчивый, как чужие духи в лифте.

На третьем этаже женщина лет шестидесяти в халате с маками. Глаза красные — не слёзы, бессонница.

«Наконец-то. Я три раза звонила. Дышать невозможно, из ванной прёт. Окна открываю — декабрь, минус восемнадцать — и всё равно.»

Ванная. Стандарт: совмещённый, эмаль битая. Слив работает, вода уходит неохотно, лениво. Запах тянет из стояка. Не снизу. Сверху.

«Кто над вами?»

«На четвёртом Кравченки. Нормальные, семья. На пятом Олег Борисович. Тихий. Один живёт. Библиотекарь, кажется. Или в архиве — не помню. Вежливый, здоровается всегда.»

«Давно?»

«Лет семь.» Помолчала. «Или восемь. Тихий», — повторила она, и слово повисло, как объяснить что-то должно было.

Серёга поднялся. Четвёртый — Кравченки не открыли. Спят. Запах крепчал с каждой ступенькой. На площадке между четвёртым и пятым респиратор натянул.

Пятый.

Одна дверь. Дерматин коричневый, потёртый. Позвонил. Тишина. Ещё раз.

Шаги — шаркающие, неспешные. Щелчок. Дверь чуть приоткрылась.

«Да?»

Мужчина лет пятидесяти. Лицо бледное, вытянутое, очки в тонкой оправе. Рубашка застёгнута до верхней пуговицы. В двенадцать часов ночи. За спиной прихожая вылизанная. Обои цветочком. На вешалке пальто одно, шарф один.

И музыка. Еле-еле, из глубины. Плёнка шуршит, звук плывёт.

Цой.

«...я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды...»

«Сантехник. Аварийная. Жалобы на запах в стояке. Ванную осмотреть нужно.»

Олег Борисович моргнул. Медленно, как человека посредине мысли окликнули.

«Конечно. Минуту.»

Дверь закрылась. Цепочка. Открылась заново.

«Проходите. Обувь оставить можете.»

Серёга вошёл.

Чисто. Неестественно чисто. Пылинки нет, пятна нет. На кухне сушилка пустая, столешница белая, ни крошки. Книжные полки до потолка — корешки по размеру. Порядок такой, что першит в горле.

Фотографии на полке. Олег Борисович с молодым парнем — улыбка во все зубы. Другой — постарше, с гитарой. Третий. В свитере грубой вязки, взгляд вбок. Четвёртый. Пятый.

«Друзья?» — спросил Серёга. Просто так спросить.

«Были. Разъехались. Люди приходят и уходят — вы знаете, как это.»

Улыбка вежливая, ровная, пустая. Как столешница.

«Чаю?»

«Спасибо. Я на вызове.»

«...я ходил по всем дорогам и туда и сюда, обернулся — и не смог разглядеть следы...»

Ванная. Крохотная, как везде в хрущёвках. Серёга вскрыл ревизионный лючок, и запах ударил — плотный, мокрый, сладковатый, как перезрелый фрукт в пакете неделю. Хуже.

Жир.

Белёсый, волокнистый, плотный — налипший на стенки толстым слоем. Двадцать лет смотрит — знает кулинарный: жёлтый, рыхлый, мягкий. Этот был другой. Со структурой. С прожилками. И мелкие фрагменты в массе — не то хрящ, не то что.

Он убрал фонарь.

На бортике ванны литровый флакон «Белизны». Под раковиной ещё два, початые. На полочке губка, пропитанная хлоркой; вся квартира как операционная, вымоченная.

Три литра отбеливателя. Один тихий человек.

«Олег Борисович.»

«Да?»

Он стоял в дверях. Руки перед собой сложены, пальцы переплетены. Спокойный. Терпеливый. Как человек, привык ждать.

«Что-нибудь сливаете? Жир, пищевые отходы?»

«Я мало готовлю. Бульон иногда. Костный. Варю подолгу — часов по шесть. Когда живёшь один, это... успокаивает. Процесс.»

Бульон. По шесть часов.

«...но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день...»

«Мне нужно в подвал. Стояк проверить снизу.»

«Конечно. Спасибо, что зашли. Заходите ещё.»

На лестнице между четвёртым и пятым Серёга остановился. Респиратор снял. Руки подрагивали. Мелко; заметил не сразу, а когда заметил — нехорошо стало, потому что руки не тряслись никогда. Ни после крысы в вентшахте. Ни после того прорыва, когда фекалии по пояс поднялись.

А сейчас — тряслись.

В подвале стояк нашёл. Ведро подставил. Ревизию вскрыл.

Хлынуло.

Мутная жижа, белёсые комья плотного жира, волокнистого, живого на ощупь. И в этой каше мелкое что-то.

Серёга присел. Посветил вплотную.

Пуговица.

Белая, пластмассовая, четыре дырочки. Рядом ещё одна, поменьше. И обрывок — ткань? нитка? — вплавленный в жировую массу.

Телефон. Тамару.

«Чего?»

«Тамара. Войковская, четырнадцать.»

Молчание. А сказать — что? Что засор подозрительный? Жир не похож на кулинарный? Пуговицы в стояке ненормально? Бред. Или нет. Бред звучит. Серёга не знал, и от незнания в груди что-то дёрнулось — тупо, коротко, как зубная боль.

«Перекинь вызов на утро. Мне нужно подумать.»

«Серёг, ты там живой?»

«Живой.»

Повесил трубку. На корточки сел рядом с ведром. В подвале капает вода — мерно, глухо. Где-то наверху, за пятью потолками и двенадцатью квартирами, Олег Борисович ставил вариться бульон.

Костный. Шесть часов.

* * *

На улице стоял декабрь. Минус восемнадцать. Фонарь всё так же мучился — моргал неритмично, как подбитый мотылёк.

Серёга закурил.

Из форточки пятого этажа едва-едва долетал Цой. Плёнка шуршала, как песня выцветала прямо сейчас, теряла звук.

«...значит всё не так уж плохо на сегодняшний день...»

Он достал телефон. Контакты открыл. Палец над номером участкового завис.

Позвонить?

А сказать — что?

Он стоял, курил и смотрел на окно. Свет горел — жёлтый, домашний, тёплый. За тюлевой занавеской тень двигалась спокойно. Размеренно.

Серёга набрал участкового.

Гудок. Второй. Пятый. Седьмой.

Никто.

Он бросил окурок в снег. Сел в «Газель». Завёл. Печка загудела, обдала сухим теплом. В зеркале заднего вида дом уменьшался, и окно на пятом горело, горело, горело.

Потом погасло.

Разом.

Будто кто-то понял.

* * *

Утром Серёга позвонил. Участковый пришёл — бодрый, невыспавшийся, равнодушный. На пятый поднялся. Олег Борисович открыл — чисто выбрит, рубашка до верхней пуговицы. Квартира идеальный порядок. Ни пятна, ни запаха. Ничего.

Только фотографии на полке. Молодые люди, все улыбаются. Все уехали.

Участковый извинился и ушёл.

Через две недели Тамара позвонила снова. Войковская, четырнадцать. Запах. Четвёртый вызов.

На этот раз Серёга взял с собой не только трос.

Он взял пакет. Прозрачный, с замком-зиплоком.

Для образца.

В одиннадцать вечера звонит Марина, диспетчер. Срочный вызов, мол, жильцы в панике, доплата двойная. Руслан посмотрел на сумку с инструментами, посмотрел на часы. Ладно. Поехал.

Дом на Рабочей — сталинка, жёлтая, четыре этажа, арка во двор. Он этот дом знал хорошо. Пятнадцать лет сантехником — побывал здесь раза три, может, больше, уже не помнит. Трубы, конечно, чугунные, древние, давно требуют замены. Но управляющая компания? Они тянут и тянут. Всегда так.

Первый этаж. Встретила женщина — лет пятидесяти, может, чуть старше. Тамара Ивановна. Руки у неё трясутся, лицо какое-то серое, неживое.

— Из унитаза, — выпалила она, даже не поздоровалась. — Лезут.

— Что конкретно лезет? — спросил Руслан.

— Змеи.

Он вздохнул. Не в первый раз он это слышит. В старых домах, особенно возле реки, ужи лезут в канализацию, потом поднимаются по трубам. Противно, да, но опасности особой нет. Руслан это знал.

Вошёл в квартиру. Ванная — совмещённый санузел, кафель советский, белый унитаз. Посветил фонарём внутрь. Пусто. Чисто. Никаких змей. Ладно.

— Может, вам показалось?

Тамара Ивановна посмотрела на него так, будто он что-то обидное сказал. Вообще что-то в этом взгляде было... не то чтобы злобное, просто отчаянное.

— Я видела. Три штуки, чёрные, толстые. И звук какой-то. Как шепот из трубы.

Вот это уже интереснее. Со звуками часто путаются — газы в трубах гудят, булькает вода. Но шепот... ладно. Руслан спустился в подвал. Универсальный ключ, как у всех сантехников от УК. Дверь тяжёлая, скрипит, пахнет сыростью и ржавчиной.

Подвал — длинный, низкий. Трубы под потолком: горячее, холодное, канализация. Канализационная — толстая, чугунная, уходит в коллектор в дальней стене. Лужи везде, капает. Руслан переступал, пытаясь не замочить ноги. Попытка, в общем, тщетная.

Он остановился. Прислушался.

Сначала — ничего. Потом слышит. Не бульканье, не скрип... что-то другое. Ритмичное, тихое. На грани слышимости. Как будто кто-то там бормочет; слова неразборчивы, но интонация — просящая, настойчивая, как молитва в церкви.

Пошёл к коллектору. Бормотание стало отчётливее. Ему показалось — может быть, показалось, а может нет — что он разбирает слова. Не русские. Старое, гортанное, может, латынь? Он не учил латынь, но слышал в фильмах, в общем.

Присел перед коллектором. Посветил внутрь.

Труба уходила в полную темноту. Луч фонаря скользил по мокрым стенкам, по наростам известняка. И там, в трёх метрах от входа... он увидел.

Сначала подумал — корни. Бывает же, корни деревьев в старые трубы прорастают. Но корни не движутся, а это — двигалось. Чёрные, блестящие, переплетённые между собой тела. Десятки их. Клубок змей, заполнивший трубу от стенки до стенки. Шевелились медленно, лениво; от движений шёл звук — шелест чешуи по чугуну, который складывался в подобие шёпота. Вот именно.

Руслан отпрянул. Фонарь дрогнул в руке. И на секунду — ровно на секунду — ему показалось, что среди змей лицо. Человеческое, бледное, с закрытыми глазами; лицо обвито чёрными телами. Рот открывался, закрывался; бормотание шло оттуда.

Он моргнул. Посветил снова. Только змеи. Никакого лица. Ладно. Только змеи.

Вышел из подвала быстро, не оглядываясь. Шёпот за спиной стал громче; Руслан уже различал слова — не понимал, но различал. Это была не просто игра случая. Кто-то говорил. Кто-то обращался к нему.

Захлопнул дверь. Прислонился спиной. Дышал как-то тяжело, не очень-то спокойно.

Тамара Ивановна ждала на лестнице.

— Видели? — спросила она.

Руслан кивнул.

— Вызову специальную службу. Герпетологи, дератизация, всё такое. Санузел не используйте до утра.

В машине закурил. Руки дрожали — нехорошо это. Звонит Марине; она уже ушла, отвечает автоответчик. Начал было что-то говорить. Остановился. Что он вообще скажет? Что видел лицо в канализации? Нет. Не скажет он это.

Домой. Однушка на пятом этаже, хрущёвка старая. Разделся, в ванную умыться. Открыл кран. Вода текла обычно — прозрачная, холодная, нормальная вода.

Потом услышал звук.

Из унитаза.

Тихий, ритмичный, просительный. Бормотание. То самое.

Руслан медленно повернулся. Крышка унитаза была опущена; из-под неё тянулась тонкая струйка чего-то тёмного, стекала на кафель. Вода была чёрная. Или не вода вообще.

Подошёл ближе. Встал над унитазом. Бормотание стало отчётливым — он слышал слова, и каким-то образом, почему-то, понимал их. Голос просил. Умолял. Говорил: «Открой. Выпусти. Я жду так давно. Пятьсот лет ждала. Они сожгли моё тело, но я ушла в воду. Живу в воде. Открой».

Руслан стоял. Не двигался. Рука сама потянулась к крышке; вот просто сама, без его участия.

Свет погас. Полная тьма. И в этой тьме что-то холодное, мокрое обвилось вокруг лодыжки.

Свет вспыхнул. Три секунды спустя. Мигнул и загорелся. Руслан стоял один. На ноге ничего нет. Унитаз закрыт. Пола чистый.

Выбежал из ванной, дверь закрыл. На кухне сел. Просидел до утра; не спал, не двигался.

Утром звонит в УК, просит направить кого-то другого на Рабочую. Сказал, что заболел. Потом звонит Тамаре Ивановне; узнать, как ночь прошла.

Номер не отвечает. Дважды звонил, трижды. Ничего. Звонит участковому. Тот перезванивает через час; голос у него какой-то странный.

— Квартира пустая, — говорит участковый. — Вещи на месте, документы, но самого человека нет. Исчезла. И в ванной... там лужа. Огромная, чёрная вода. Воняет кошмарно. На кафеле следы; как будто что-то тащили. К унитазу.

Руслан положил трубку.

Из ванной за закрытой дверью донёсся плеск. Тихий, ласковый. И голос — далёкий, довольный, мягкий — прошептал:

«Ты следующий».