Трубы знают

Серёга не любил зимние вызовы.

Летом канализация ведёт себя предсказуемо — жир, волосы, влажные салфетки (он ненавидел влажные салфетки всем сердцем; производителей надо бы заставить месяц поработать сантехником, для профилактики). Однажды вытащил пластмассового динозавра — жёлтого, с откушенным хвостом. Два дня потом думал, каким образом ребёнок протолкнул его в слив.

Зимой — другое.

Чугунные трубы, промёрзшие стояки, подвалы, в которых хочется курить беспрерывно, просто чтобы забить обоняние чем-нибудь, хоть смолой, хоть чем. Вода ледяная, пальцы деревенеют через минуту, и всё вокруг отдаёт какой-то безнадёжностью — ноябрь, декабрь, январь, один сплошной тёмный сезон.

Вызов пришёл без четверти одиннадцать. Диспетчерша Тамара — голос прокуренный, ноль эмоций, идеальная женщина для этой работы — продиктовала адрес: Войковская, дом 14, корпус 2. Старый фонд, кирпичный, пять этажей.

«Жалобы на запах. С первого по третий. Третий вызов за неделю.»

Серёга отхлебнул чай. Остывший. Впрочем, и горячим он был так себе — пакетик «Гринфилд», переживший второе заваривание.

«Третий?»

«Третий. Михалыч дважды ездил. Говорит — прочистил. Воняет.»

Михалыч. Мужик старой закалки, ещё советской выучки, руки — как два разводных ключа. Если Михалыч не справился, значит, дело паршивое. Или — и эта мысль зацепилась где-то на краю сознания — дело не в трубах.

Серёга собрался: трос, вантуз, фонарь, ведро. Перчатки — две пары. Респиратор. Бахилы одноразовые — пять пар, он покупал оптом; жена каждый раз смеялась, что у них в прихожей бахил больше, чем обуви.

* * *

Дом 14 стоял на углу — придавленный декабрьской темнотой, пятиэтажный, кирпичный, с осыпающейся штукатуркой. Фонарь у подъезда моргал. Не перегорал — именно моргал, неровно, будто задыхался.

Запах Серёга почуял уже на первом этаже. Слабый. На втором — отчётливее. Кисло-сладкий, плотный, с каким-то привкусом, которому он не сразу подобрал слово. Двадцать лет в профессии — и он знал запахи. Тухлое мясо из жироуловителя — это одно. Дохлая крыса в вентшахте — другое. Сероводород — третье. Этот был из первой категории, но гуще. Тяжелее. Навязчивый, как чужие духи в лифте — прилипает и не отпускает.

На третьем этаже дверь открыла женщина лет шестидесяти в халате с маками. Глаза красные — не от слёз, от бессонницы.

«Наконец-то. Я три раза звонила. Дышать невозможно, из ванной прёт. Окна открываю — декабрь, минус восемнадцать — и всё равно.»

Серёга заглянул в ванную. Стандарт: совмещённый санузел, эмаль битая. Слив работал — вода уходила, но неохотно, лениво. Запах тянул из стояка. Не снизу.

Сверху.

«Кто над вами?»

«На четвёртом — Кравченки. Нормальные, семья. На пятом — Олег Борисович. Тихий. Один живёт. Библиотекарь, кажется. Или в архиве — не помню. Вежливый, здоровается всегда.»

«Давно?»

«Лет семь.» Она помолчала. «Или восемь. Тихий», — повторила она, и слово повисло, будто должно было что-то объяснить.

Серёга поднялся. Четвёртый — Кравченки не открыли; спят, наверное. Запах крепчал с каждой ступенькой. На площадке между четвёртым и пятым он натянул респиратор.

Пятый этаж.

Одна дверь. Дерматин коричневый, потёртый по углам. Серёга позвонил. Тишина. Позвонил ещё.

Шаги — шаркающие, неспешные. Щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочку.

«Да?»

Мужчина лет пятидесяти. Бледное вытянутое лицо, очки в тонкой оправе. Рубашка — застёгнута до верхней пуговицы. В двенадцатом часу ночи. За спиной — прихожая, вылизанная до блеска. Обои в цветочек. На вешалке — одно пальто, один шарф.

И музыка. Еле-еле, из глубины квартиры. Плёнка шуршит, звук плавает.

Цой.

«...я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна, и не вижу ни одной знакомой звезды...»

«Сантехник. Аварийная. Жалобы на запах в стояке. Нужно осмотреть ванную.»

Олег Борисович моргнул. Медленно, как человек, которого окликнули посреди мысли.

«Конечно. Минуту.»

Дверь закрылась. Цепочка звякнула. Открылась — полностью.

«Проходите. Обувь можно не снимать.»

Серёга вошёл.

Чисто. Неестественно чисто. Ни пылинки, ни пятна. На кухне — пустая сушилка, белая столешница, ни крошки. Книжные полки до потолка — корешки выстроены по размеру. Порядок такой, от которого в горле першит.

Фотографии на полке у входа. Олег Борисович с кем-то: молодой парень, улыбка во все зубы. Другой — постарше, с гитарой. Третий — в свитере грубой вязки, смотрит куда-то вбок. Четвёртый.

Пятый.

«Друзья?» — спросил Серёга. Просто чтобы что-то спросить.

«Были. Разъехались. Люди приходят и уходят — вы знаете, как это.»

Улыбка — вежливая, ровная. И пустая. Как чистая столешница.

«Чаю?»

«Спасибо. Я на вызове.»

«...я ходил по всем дорогам и туда и сюда, обернулся — и не смог разглядеть следы...»

Ванная. Крохотная, как везде в хрущёвках. Серёга вскрыл ревизионный лючок стояка, и запах ударил — плотный, мокрый, сладковатый, как перезрелый фрукт, забытый в пакете на неделю. Нет, хуже.

Жир.

Белёсый, волокнистый, плотный — налипший на чугунные стенки толстым слоем. Серёга двадцать лет смотрел в трубы. Он знал, как выглядит кулинарный жир — жёлтый, рыхлый, мягкий. Этот был другой. Со структурой. С прожилками. И мелкие фрагменты, вкраплённые в массу, — не то хрящ, не то...

Он убрал фонарь.

На бортике ванны — литровый флакон «Белизны». Под раковиной — ещё два, початых. На полочке — губка, пропитанная хлоркой; вся квартира, вымоченная в хлоре, как операционная.

Три литра отбеливателя. Один тихий библиотекарь.

«Олег Борисович.»

«Да?»

Он стоял в дверях. Руки сложены перед собой, пальцы переплетены. Спокойный. Терпеливый. Как человек, который привык ждать.

«Что-нибудь сливаете? Жир, пищевые отходы?»

«Я мало готовлю. Бульон иногда. Костный. Варю подолгу — часов по шесть. Когда живёшь один, это... успокаивает. Процесс.»

Бульон. По шесть часов.

«...но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день...»

«Мне нужно в подвал. Проверить стояк снизу.»

«Конечно. Спасибо, что зашли. Заходите ещё.»

На лестнице — между четвёртым и пятым — Серёга остановился. Снял респиратор. Руки подрагивали. Мелко; он заметил не сразу, а когда заметил — стало как-то нехорошо, потому что руки у него не тряслись никогда. Ни после крысы в вентшахте, ни после того прорыва на Чистых прудах, когда фекальные воды поднялись по пояс.

А сейчас — тряслись.

В подвале он нашёл стояк. Подставил ведро. Вскрыл ревизию.

Хлынуло.

Мутная жижа, белёсые комья жира — плотного, волокнистого, живого на ощупь. И в этой каше — что-то мелкое.

Серёга присел. Посветил вплотную.

Пуговица.

Белая, пластмассовая, четыре дырочки. Рядом — ещё одна, поменьше. И обрывок чего-то — ткань? нитка? — вплавленный в жировую массу.

Он вытащил телефон. Набрал Тамару.

«Чего?»

«Тамара. Войковская, четырнадцать.»

Замолчал. Мне нужно — что? Сказать, что засор подозрительный? Что жир не похож на кулинарный? Что пуговицы в стояке — это ненормально? Бред. Или нет. Или бред. Серёга не знал, и от этого незнания в груди что-то дёрнулось — тупо, коротко, как зубная боль.

«Перекинь вызов на утро. Мне нужно... подумать.»

«Серёг, ты там живой?»

«Живой.»

Он повесил трубку. Сел на корточки рядом с ведром. В подвале капала вода — мерно, глухо. Где-то наверху, за пятью потолками и двенадцатью квартирами, Олег Борисович ставил вариться бульон.

Костный. Шесть часов.

* * *

На улице стоял декабрь. Минус восемнадцать. Фонарь у подъезда всё так же моргал — мучительно, неритмично, как подбитый мотылёк.

Серёга закурил.

Из форточки пятого этажа — едва-едва, на самом пределе слышимости — долетал Цой. Плёнка шуршала, как будто песня выцветала прямо сейчас, теряя цвет и звук.

«...значит всё не так уж плохо на сегодняшний день...»

Он достал телефон. Открыл контакты. Палец завис над номером участкового.

Позвонить?

А сказать — что?

Он стоял, курил и смотрел на окно. Свет горел — тёплый, жёлтый, домашний. За тюлевой занавеской двигалась тень. Спокойно. Размеренно.

Серёга набрал участкового.

Гудок. Второй. Пятый. Седьмой.

Никто.

Он бросил окурок в снег. Сел в «Газель». Завёл. Печка загудела, обдала лицо сухим теплом. В зеркале заднего вида дом 14 по Войковской уменьшался, и окно на пятом этаже горело, горело, горело.

А потом — погасло.

Разом.

Будто кто-то понял.

* * *

Утром Серёга позвонил. Участковый пришёл — бодрый, невыспавшийся, равнодушный. Поднялся на пятый. Олег Борисович открыл — чисто выбрит, рубашка до верхней пуговицы. Квартира — идеальный порядок. Ни пятна, ни запаха. Ничего.

Только фотографии на полке. Молодые люди, все улыбаются. Все — уехали.

Участковый извинился и ушёл.

А через две недели Тамара позвонила снова. Войковская, четырнадцать. Запах. Четвёртый вызов.

На этот раз Серёга взял с собой не только трос.

Он взял пакет. Прозрачный, с замком-зиплоком.

Для образца.