Лента контента

Вика работала на горячей линии психологической помощи. Ночная смена — с одиннадцати до семи. Звонки всякие: люди одни, спать не могут, по бывшим плачут. Пранки попадаются. Через четыре года привыкла ко всему, или думала, что привыкла.

Среда. Два часа ночи. Скрытый номер на табло. Вика берёт, представляется, произносит: "Здравствуйте, я вас слушаю".

Тишина.

Не обрыв связи — она различала: при обрыве щёлкает, микросекунда; здесь же тишина живая, настоящая, в ней кто-то дышит, держит трубку. Молчит.

— Вы можете не говорить, — говорит Вика, — если сложно, я здесь.

Молчание. Секунд тридцать. Потом сброс.

Обычное. Люди звонят и не могут ни слова выдавить. Нормально это. Вика записывает: "02:07, скрытый, молчание, 34 сек" — и забывает.

Четверг. Два ноль семь. Совпадение по времени она заметила потом, когда журнал пересматривала. Снова: она говорит, он молчит, но дольше на этот раз. Минута. Полторы. Вика слушает дыхание — спокойное, ровное, не как у напуганного, скорее как у того, кто ждёт. Чего ждёт, неизвестно.

— Я никуда не тороплюсь, вы можете...

Сброс.

Пятница. То же самое. Два ноль семь. Молчание, но теперь фон: гул какой-то, вентиляция, наверное, и ещё что-то — ритмичное, еле слышное, на грани. Кап. Кап. Вода, похоже.

— Если плохо — нажмите любую кнопку, — говорит Вика. — Одну, если можете говорить. Две, если нет.

Три гудка. Быстрые, резкие, как будто абонент три раза подряд тыкнул в клавишу.

Вика вздрогнула.

— Три — это что означает?

Молчание. Потом шёпот, такой низкий, что ей прижимать наушник и глаза зажмуривать пришлось, вслушиваясь.

Одно слово разобрала.

"Оглянись".

В комнате Вика одна. Офис — две комнаты, кухня, туалет; ночью оператор один. Дверь на ключе. Камеры при входе, всё обычное, как всегда.

Она не оглянулась. Четыре года стажа, обучена не вестись на провокации, не впускать чужое безумие в голову. Сказала ровно: "Я вас слышу, вы хотите поговорить?" — голос едва не дрогнул, но держала.

Сброс.

Суббота дневная. Воскресенье выходной. Понедельник — ночная, и Вика за столом, журнал открывает. Марина, та, что в субботу ночь работала, оставила запись: "02:07, скрытый номер. Молчание. 2 мин 11 сек. Под конец — три гудка и шёпот. Не разобрала. Жутко было".

Вика почувствовала что-то. Не испуг, нет. Как будто внутри, под рёбрами, струна натянулась, холодная, тонкая.

Позвонила Марине.

— Марин, ты слово разобрала из шёпота?

— Какое слово?

— Ну, в конце, когда он...

— А, тот звонок. Нет, не разобрала. Какой-то бубнёж. Почему?

— Так.

Трубку положила. На часы посмотрела: 01:42. Двадцать пять минут.

Встала, дверь проверила — заперта. Окна закрыты, второй этаж, решётки на окнах. Все лампы включила. Чай заварила, хотя и не хотела пить.

В 02:06 поняла, что на телефон смотрит, не отводя глаз. Как кот на норку.

02:07.

Звонок.

Скрытый номер.

Трубку снимает. Руки нормальные. Голос нормальный. Профессионал.

— Здравствуйте, я вас слушаю.

Молчание. Гул. Кап-кап-кап.

И ещё что-то поверх гула, какой-то звук, не сразу опознала — нет, шаги, да, медленные, мерные, по твёрдому полу, каблуки.

Вика вслушивается. Приближаются. Только не в трубке, за стеной.

Сняла наушник. В коридоре. Шаги от входной двери к её комнате, медленно, спокойно, как если бы имели полное право там ходить.

Но дверь же заперта. Вика точно помнит, проверяла.

Остановились прямо за дверью.

Тень. Полоска света под дверью, и в ней что-то сдвинулось, загородило. Кто-то стоит.

Телефон в руке, поднесла к уху.

— Кто вы?

Шёпот. На этот раз громче, отчётливей.

"Открой".

— Нет.

Пауза. Долгая, очень долгая. Вика стоит посреди комнаты, смотрит на дверь, слушает трубку, и вдруг поняла: звуки совпадают, то, что в телефоне слышно, и то, что за дверью — одно и то же. Гул это вентиляция в коридоре. Капли это протечка в потолке этажом выше, она про неё знала.

Звонивший стоит за дверью с телефоном у уха.

— Я охрану вызываю, — говорит Вика ровно, четыре года работы, — у нас камеры, вас запишут.

Три гудка. Бип-бип-бип.

И последний шёпот.

"Камеры давно не работают".

Сброс.

Тень исчезла. Шаги теперь быстрые, торопливые, удалились.

Вика ещё стояла минуту, или пять, или пятнадцать — кто считал. Потом охрану вызвала. Паша пришёл сонный, недовольный, через двадцать минут. Обошёл здание. Никого. Дверь заперта, как и была. Камеры не работали с октября, оказывается. Вика не знала, думала работают, лампочки горели, красные огоньки мигали, но записи не было четыре месяца.

Уволилась через неделю.

Звонки прекратились, по крайней мере для неё. Марина рассказала, что нового оператора, Сашу, парня двадцати трёх лет, тоже в 02:07 взял. Молчание, три гудка, шёпот. Разобрал два слова.

"Теперь ты".

Саша не уволился. Сказал, что глупости.

Вика месяц спустя дозваниваться пыталась. Номер не обслуживается.

Дома иногда, засыпая, слышит. Не звонок — нет. Шаги. Медленные, спокойные, за стеной, за какой угодно стеной, за которой ей спать приходилось.

И капли.

Кап.

Кап.

Кап.

В одиннадцать вечера звонит Марина, диспетчер. Срочный вызов, мол, жильцы в панике, доплата двойная. Руслан посмотрел на сумку с инструментами, посмотрел на часы. Ладно. Поехал.

Дом на Рабочей — сталинка, жёлтая, четыре этажа, арка во двор. Он этот дом знал хорошо. Пятнадцать лет сантехником — побывал здесь раза три, может, больше, уже не помнит. Трубы, конечно, чугунные, древние, давно требуют замены. Но управляющая компания? Они тянут и тянут. Всегда так.

Первый этаж. Встретила женщина — лет пятидесяти, может, чуть старше. Тамара Ивановна. Руки у неё трясутся, лицо какое-то серое, неживое.

— Из унитаза, — выпалила она, даже не поздоровалась. — Лезут.

— Что конкретно лезет? — спросил Руслан.

— Змеи.

Он вздохнул. Не в первый раз он это слышит. В старых домах, особенно возле реки, ужи лезут в канализацию, потом поднимаются по трубам. Противно, да, но опасности особой нет. Руслан это знал.

Вошёл в квартиру. Ванная — совмещённый санузел, кафель советский, белый унитаз. Посветил фонарём внутрь. Пусто. Чисто. Никаких змей. Ладно.

— Может, вам показалось?

Тамара Ивановна посмотрела на него так, будто он что-то обидное сказал. Вообще что-то в этом взгляде было... не то чтобы злобное, просто отчаянное.

— Я видела. Три штуки, чёрные, толстые. И звук какой-то. Как шепот из трубы.

Вот это уже интереснее. Со звуками часто путаются — газы в трубах гудят, булькает вода. Но шепот... ладно. Руслан спустился в подвал. Универсальный ключ, как у всех сантехников от УК. Дверь тяжёлая, скрипит, пахнет сыростью и ржавчиной.

Подвал — длинный, низкий. Трубы под потолком: горячее, холодное, канализация. Канализационная — толстая, чугунная, уходит в коллектор в дальней стене. Лужи везде, капает. Руслан переступал, пытаясь не замочить ноги. Попытка, в общем, тщетная.

Он остановился. Прислушался.

Сначала — ничего. Потом слышит. Не бульканье, не скрип... что-то другое. Ритмичное, тихое. На грани слышимости. Как будто кто-то там бормочет; слова неразборчивы, но интонация — просящая, настойчивая, как молитва в церкви.

Пошёл к коллектору. Бормотание стало отчётливее. Ему показалось — может быть, показалось, а может нет — что он разбирает слова. Не русские. Старое, гортанное, может, латынь? Он не учил латынь, но слышал в фильмах, в общем.

Присел перед коллектором. Посветил внутрь.

Труба уходила в полную темноту. Луч фонаря скользил по мокрым стенкам, по наростам известняка. И там, в трёх метрах от входа... он увидел.

Сначала подумал — корни. Бывает же, корни деревьев в старые трубы прорастают. Но корни не движутся, а это — двигалось. Чёрные, блестящие, переплетённые между собой тела. Десятки их. Клубок змей, заполнивший трубу от стенки до стенки. Шевелились медленно, лениво; от движений шёл звук — шелест чешуи по чугуну, который складывался в подобие шёпота. Вот именно.

Руслан отпрянул. Фонарь дрогнул в руке. И на секунду — ровно на секунду — ему показалось, что среди змей лицо. Человеческое, бледное, с закрытыми глазами; лицо обвито чёрными телами. Рот открывался, закрывался; бормотание шло оттуда.

Он моргнул. Посветил снова. Только змеи. Никакого лица. Ладно. Только змеи.

Вышел из подвала быстро, не оглядываясь. Шёпот за спиной стал громче; Руслан уже различал слова — не понимал, но различал. Это была не просто игра случая. Кто-то говорил. Кто-то обращался к нему.

Захлопнул дверь. Прислонился спиной. Дышал как-то тяжело, не очень-то спокойно.

Тамара Ивановна ждала на лестнице.

— Видели? — спросила она.

Руслан кивнул.

— Вызову специальную службу. Герпетологи, дератизация, всё такое. Санузел не используйте до утра.

В машине закурил. Руки дрожали — нехорошо это. Звонит Марине; она уже ушла, отвечает автоответчик. Начал было что-то говорить. Остановился. Что он вообще скажет? Что видел лицо в канализации? Нет. Не скажет он это.

Домой. Однушка на пятом этаже, хрущёвка старая. Разделся, в ванную умыться. Открыл кран. Вода текла обычно — прозрачная, холодная, нормальная вода.

Потом услышал звук.

Из унитаза.

Тихий, ритмичный, просительный. Бормотание. То самое.

Руслан медленно повернулся. Крышка унитаза была опущена; из-под неё тянулась тонкая струйка чего-то тёмного, стекала на кафель. Вода была чёрная. Или не вода вообще.

Подошёл ближе. Встал над унитазом. Бормотание стало отчётливым — он слышал слова, и каким-то образом, почему-то, понимал их. Голос просил. Умолял. Говорил: «Открой. Выпусти. Я жду так давно. Пятьсот лет ждала. Они сожгли моё тело, но я ушла в воду. Живу в воде. Открой».

Руслан стоял. Не двигался. Рука сама потянулась к крышке; вот просто сама, без его участия.

Свет погас. Полная тьма. И в этой тьме что-то холодное, мокрое обвилось вокруг лодыжки.

Свет вспыхнул. Три секунды спустя. Мигнул и загорелся. Руслан стоял один. На ноге ничего нет. Унитаз закрыт. Пола чистый.

Выбежал из ванной, дверь закрыл. На кухне сел. Просидел до утра; не спал, не двигался.

Утром звонит в УК, просит направить кого-то другого на Рабочую. Сказал, что заболел. Потом звонит Тамаре Ивановне; узнать, как ночь прошла.

Номер не отвечает. Дважды звонил, трижды. Ничего. Звонит участковому. Тот перезванивает через час; голос у него какой-то странный.

— Квартира пустая, — говорит участковый. — Вещи на месте, документы, но самого человека нет. Исчезла. И в ванной... там лужа. Огромная, чёрная вода. Воняет кошмарно. На кафеле следы; как будто что-то тащили. К унитазу.

Руслан положил трубку.

Из ванной за закрытой дверью донёсся плеск. Тихий, ласковый. И голос — далёкий, довольный, мягкий — прошептал:

«Ты следующий».

После переезда в новый дом Марк и Света поставили радионяню в детской для трёхлетней дочери Алисы. Дом был старый — деревянный, двухэтажный, купленный за бесценок у агентства, которое не скрывало: предыдущие хозяева бросили его десять лет назад. Почему бросили — агент не уточнил, а Марк не настаивал. Дом был большой, крепкий, с участком. Для молодой семьи — мечта.

Детскую устроили на втором этаже, в комнате с покатым потолком и маленьким круглым окном. Алисе понравилось — она назвала комнату «башенкой». Радионяню поставили на полку рядом с кроваткой. Приёмник — на тумбочке в родительской спальне, этажом ниже.

Первая ночь прошла спокойно. Из динамика доносилось мерное сопение Алисы, иногда шуршание одеяла, один раз — невнятное бормотание, какое бывает у детей во сне. Марк прибавил громкость, послушал, убавил. Всё хорошо.

На вторую ночь, около часа, Марк проснулся от звука. Радионяня стояла на тумбочке, зелёный индикатор мигал. Из динамика шёл голос.

Не детский.

Взрослый голос. Низкий, приглушённый, быстрый. Кто-то говорил шёпотом — монотонно, без пауз, без интонации, как будто читал длинный список. Марк не мог разобрать слов. Он поднёс приёмник к уху. Шёпот стал громче, но не яснее — как будто говорили на знакомом языке, но слишком быстро, глотая слоги.

Он толкнул Свету.

— Слышишь?

Она приложила ухо. Шёпот продолжался. Света побледнела.

— Поднимись к ней.

Марк встал, взял телефон, включил фонарик. Поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Дверь в детскую была закрыта — как они и оставили. Он открыл.

Алиса спала. Одеяло сбилось, ночник горел тёплым оранжевым светом. Радионяня на полке мигала синим. В комнате никого не было. Марк проверил под кроватью, открыл шкаф, посмотрел за шторой. Пусто.

Он вернулся вниз. Света держала приёмник.

— Перестало, — сказала она. — Как только ты вошёл.

Они решили, что радионяня поймала чужой сигнал. Соседский телевизор, рация, что угодно. Марк переключил канал.

На третью ночь голос вернулся.

Теперь Марк не спал — он ждал. Без десяти час он начал вслушиваться. Ровно в час зелёный индикатор мигнул, и шёпот заполнил тишину. Тот же ритм — быстрый, ровный, без пауз. Но на этот раз Марк смог разобрать кое-что.

Имена.

Голос перечислял имена. Марк слышал обрывки: «...Николай Петрович... Зинаида... Анна Сергеевна...» — и дальше неразборчиво, как будто список был бесконечным. Мужские, женские, с отчествами и без, некоторые повторялись.

Марк поднялся наверх. Открыл дверь — шёпот из приёмника оборвался. Алиса спала. Но на этот раз одеяло было натянуто до подбородка, а руки лежали поверх — ровно, аккуратно, как их не кладёт ни один трёхлетний ребёнок.

Марк поправил одеяло, поцеловал дочь в лоб и вышел. В коридоре остановился. Пол был холодным — значительно холоднее, чем днём. И от двери детской тянуло чем-то — не сквозняком, а чем-то, у чего не было температуры. Просто движение воздуха. Как будто кто-то только что прошёл мимо.

Утром Марк полез в интернет. Набрал адрес дома и стал искать. Нашёл не сразу. Районная газета, архив за 2014 год, короткая заметка: «В доме на улице Берёзовой обнаружены личные вещи пропавших жителей посёлка. Хозяин дома, пенсионер Г.В. Ухтомский, скончался от сердечного приступа до приезда полиции. В подвале найдены документы, одежда и фотографии семнадцати человек, числящихся пропавшими без вести в период с 1998 по 2013 год».

Семнадцать.

Марк пересчитал имена, которые запомнил из шёпота. Пять. Он нашёл список пропавших в другой статье. Николай Петрович Дроздов. Зинаида Ильинична Фомина. Анна Сергеевна Корнеева. Совпадали.

Он хотел рассказать Свете, но не успел. Вечером Алиса за ужином сказала:

— Дядя опять приходил.

Света уронила ложку.

— Какой дядя, солнышко?

— Который считает. Он садится рядом и считает. Я не мешаю ему.

— Считает что?

Алиса подумала.

— Людей.

Марк и Света переглянулись. В кухне стало тихо. Только часы тикали на стене и гудел холодильник.

— Он что-нибудь говорит тебе? — спросил Марк, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Алиса кивнула.

— Он говорит «ещё не все». И считает дальше.

В ту ночь Марк не включал радионяню. Он сидел в детской на стуле рядом с кроваткой. Алиса уснула быстро. Марк сидел в темноте, освещённой только ночником, и ждал.

В час ночи температура в комнате упала. Марк почувствовал это кожей — воздух стал плотным и ледяным, как в погребе. Ночник мигнул. И тогда он услышал.

Не из радионяни. Прямо в комнате. Справа от него, из пустого угла.

Шёпот. Быстрый, монотонный, размеренный. Имена. Одно за другим, без остановки.

Марк медленно повернул голову. В углу ничего не было. Но шёпот шёл оттуда — из точки в воздухе, на уровне лица сидящего человека. Как будто кто-то невидимый сидел в углу и читал свой бесконечный список.

А потом шёпот остановился.

Пауза длилась три секунды. И голос произнёс — отчётливо, медленно, с расстановкой:

— Марк Александрович.

И после короткой паузы:

— Светлана Игоревна.

Ещё пауза. Длиннее.

— Алиса Марковна.

Шёпот возобновился. Имена потекли снова, быстро и монотонно, растворяясь в темноте.

Марк схватил дочь на руки — она даже не проснулась — и бросился вниз по лестнице. Схватил Свету за руку, ключи от машины, документы. Они уехали в ту же ночь. В чём были.

Дом они выставили на продажу через агентство. Не тое самое — другое, в соседнем городе.

Новые покупатели нашлись через месяц. Молодая пара, первый ребёнок на подходе.

Марк не стал им ничего рассказывать. Он хотел. Но каждый раз, когда собирался позвонить, телефон в руках становился ледяным. А в тишине квартиры — их новой, городской квартиры на девятом этаже — начинал звучать еле слышный шёпот.

Как предупреждение.

Как напоминание, что его имя уже в списке.

И список ещё не закончен.

Я живу в этой квартире уже два месяца. С первого дня из вентиляции доносились странные звуки — я думал, это соседи или система отопления. Металлический гул, шорохи, иногда — словно кто-то дышит. Старый дом, панельная девятиэтажка. Нормально, говорил я себе. Обычные звуки.

Но неделю назад звуки стали складываться в слова.

Тихий, сиплый шёпот, который произносит моё имя каждую ночь ровно в час. «А-ле-ксей». Три слога, растянутые, как будто говорящему трудно дышать. Или как будто он забыл, как произносятся слова.

Первый раз я подскочил в кровати, включил свет, обошёл всю квартиру. Никого. Вентиляционная решётка в спальне — старая, покрытая слоем пыли, закрашенная десятью слоями советской краски. Я приложил к ней ухо. Тишина.

На следующую ночь — снова. «А-лек-сей». И потом — тихий смешок. Детский, звонкий, совершенно неуместный в этой старой квартире.

Я позвонил в управляющую компанию. Они прислали техника — усталого мужчину лет пятидесяти, который посмотрел на вентиляцию и покачал головой.

«Заварено», — сказал он. — «Наглухо. Лет тридцать уже».

«Почему?»

Он пожал плечами. «Не знаю. Может, по просьбе жильцов. Бывает. Кто тут до вас жил — не в курсе».

Я спросил у соседки — пожилой женщины с пятого этажа, которая знала всех в доме. Она побледнела, когда я упомянул свой адрес.

«Семёновы там жили», — сказала она тихо. — «Тридцать лет назад. Потом квартира пустовала долго. Никто не хотел».

«Почему?»

Она перекрестилась и не ответила.

Я нашёл информацию в старых газетах — оцифрованный архив городской библиотеки. Семёновы. 1993 год. Заголовок: «Трагедия в девятиэтажке: ребёнок погиб в вентиляционной шахте».

Мальчик, семь лет. Играл в прятки с друзьями, залез в вентиляцию. Застрял. Его нашли только через три дня, когда соседи пожаловались на запах.

Его звали Алексей.

Как меня.

В ту ночь я не спал. Сидел на кухне, пил кофе чашку за чашкой и смотрел на часы. В двенадцать пятьдесят я переехал в прихожую — как можно дальше от спальни и той проклятой решётки.

Ровно в час шёпот раздался прямо у меня над головой.

«А-лек-сей».

Вентиляция была и в прихожей. Я никогда не замечал эту решётку — она пряталась за вешалкой, покрытая слоями обоев.

«А-лек-сей. Поиграй со мной».

Голос был детским. Жалобным. Но что-то в нём было неправильным — интонация, тембр, сама суть звука. Так не говорят живые дети.

Я схватил ключи и выбежал из квартиры.

До утра просидел в круглосуточном кафе. Вернулся, когда рассвело. Квартира выглядела обычной — солнечный свет, пыль в воздухе, тишина. Я подошёл к решётке в спальне.

На ней, в слое пыли, были следы маленьких пальцев. С внутренней стороны.

Я вызвал мастера, чтобы заварить решётки ещё надёжнее. Он работал весь день — резал металл, варил, штукатурил. Я заплатил втрое больше, чтобы он закончил до заката.

Когда он ушёл, я осмотрел работу. Сплошная стена. Никаких щелей, никаких отверстий. Даже воздух не пройдёт.

Я лёг спать почти спокойным.

Проснулся в час ночи от шёпота. Он шёл прямо из стены. Прямо из стены, где раньше была решётка.

«А-лек-сей. Почему ты закрыл? Мне темно. Мне страшно».

Я лежал, не двигаясь, не дыша. Звук становился громче. Из шёпота — в голос. Из голоса — в крик.

«ВЫПУСТИ МЕНЯ! ВЫПУСТИ!»

А потом — удары. Изнутри стены. Глухие, отчаянные, как будто кто-то маленький бился кулаками о бетон.

Я не помню, как выбежал. Не помню, как оказался на улице в пижаме, босиком, в январе. Помню только — когда обернулся и посмотрел на окна своей квартиры, в одном из них мелькнуло лицо.

Детское лицо. Бледное, измождённое, с чёрными провалами глаз.

Оно улыбалось.

Я не возвращался в ту квартиру. Оставил там все вещи. Снимаю комнату на другом конце города.

Но вчера хозяйка предупредила меня: «В стенах иногда шумит. Старый дом, вентиляция барахлит».

Сегодня ночью я проснулся в час.

Из вентиляционной решётки над кроватью донёсся тихий детский голос:

«А-лек-сей. Я нашёл тебя. Давай играть».

Вентиляция в этом доме не заварена.

И что-то в ней — ползёт.

Виктор нашёл дневник на чердаке съёмного дома. Пожелтевшие страницы были исписаны детским почерком — одна и та же фраза, сотни раз: «Она считает до семи. Когда досчитает — войдёт». Он усмехнулся и отложил тетрадь. Старые дома полны чужих странностей.

Дом достался ему на удивление дёшево. Хозяйка, пожилая женщина с потухшим взглядом, почти не торговалась. Только попросила не трогать чердак без крайней необходимости. Виктор, конечно, полез туда в первый же день — искал, где проложить новую проводку.

Теперь он лежал в темноте спальни, слушая, как старый дом скрипит и вздыхает. Ветер за окном стих около полуночи, и наступила та особенная тишина, которая бывает только в деревенских домах — когда слышишь собственное сердцебиение.

— Один... — прошелестело откуда-то из-за стены.

Виктор замер. Голос был тихим, почти неразличимым — как будто кто-то шептал, прижавшись губами к обоям с той стороны.

Он сел на кровати, прислушиваясь. Тишина. Наверное, показалось. Нервы после переезда, новое место, странный дневник...

Он снова лёг и закрыл глаза.

— Два...

Теперь он отчётливо слышал — женский голос, но странно искажённый, словно говорившая забыла, как правильно произносить слова. Как будто она не говорила много-много лет и теперь заново училась.

Виктор включил лампу. Комната была пуста. За окном — непроглядная темнота августовской ночи без луны. Он встал, подошёл к стене. Приложил ухо.

Ничего.

Минуту он стоял так, чувствуя себя идиотом. Потом вернулся в кровать, но свет выключать не стал. Достал телефон — три часа ночи. До рассвета ещё далеко.

Он, должно быть, задремал, потому что следующее, что услышал, заставило его подскочить:

— Три...

Голос стал ближе. Теперь он шёл не из-за стены, а откуда-то из угла комнаты. Из того тёмного угла, куда не доставал свет лампы.

Виктор схватил телефон, включил фонарик, направил луч в угол. Пусто. Только старые обои с выцветшими розами и паутина под потолком.

Он заставил себя рассмеяться. Вышло неубедительно.

— Хватит, — сказал он вслух. — Хватит себя накручивать.

Его голос прозвучал глухо, словно комната проглотила звук. И в наступившей тишине он услышал:

— Четыре...

Это было прямо за дверью. За закрытой дверью спальни.

Виктор не считал себя трусом. Он вырос в неблагополучном районе, служил в армии, работал на стройке. Он видел вещи, от которых другие теряли сон. Но сейчас, в этой комнате, в этом чужом доме посреди ночи, он почувствовал, как его позвоночник сковывает первобытный, животный страх.

Он медленно поднялся с кровати. Подошёл к двери. Взялся за ручку.

Дерево было ледяным, хотя в доме топилась печь.

Он распахнул дверь.

Коридор был пуст. Лунный свет — откуда? ведь ночь была безлунной — лился через окно в конце, рисуя на полу бледные прямоугольники. И в этом свете Виктор увидел следы.

Мокрые следы босых ног. Маленьких, детских ног. Они вели от чердачной лестницы к его двери.

И обрывались прямо у порога.

— Пять...

Он обернулся. Голос был у него за спиной. В комнате.

Свет лампы мигнул. Раз. Другой. Погас.

Виктор стоял в дверном проёме, не в силах пошевелиться. Темнота заполнила комнату, густая, почти осязаемая. И в этой темноте что-то двигалось. Он не видел этого, но чувствовал — движение воздуха, лёгкий шорох, как будто кто-то очень маленький и очень терпеливый подбирался всё ближе.

— Шесть...

Голос был совсем рядом. Так близко, что он почувствовал холодное дыхание на своей щеке. Оно пахло сырой землёй и чем-то сладковатым, гнилым.

Виктор хотел закричать, но не мог. Хотел бежать, но ноги не слушались. Он стоял, парализованный ужасом, и ждал.

Тишина.

Долгая, мучительная тишина.

А потом — ничего. Просто ничего. Рассвет застал его стоящим в дверном проёме, с закрытыми глазами, с пересохшим ртом. Он не помнил, как прошла остальная ночь. Только знал, что «семь» так и не прозвучало.

Он съехал в тот же день. Не стал ничего собирать — просто сел в машину и уехал.

Прошёл месяц. Виктор снял квартиру в городе, на девятом этаже многоэтажки. Старался не думать о той ночи. Почти получалось.

А вчера, засыпая, он снова услышал это.

— Один...

И понял: она не осталась в доме. Она идёт за ним. И рано или поздно досчитает до семи.

Он лежит сейчас без сна, глядя в потолок. За стеной — соседи, обычные люди, живые и тёплые. Но он знает: это не поможет. Потому что вчера было «один». Сегодня будет «два». И так далее.

Она очень терпелива.

Она умеет ждать.

Она считает до семи.