Лента контента

Радионяня включилась. В три ночи. Как всегда у этих приборов, хотя почему именно в три — загадка. Одна проблема: кроватку продали полгода назад. Ребёнок вырос, пространство освободили под кабинет, а приборчик валялся в коробке на антресолях, забытый. Но вот — белый шум, потрескивание в динамике, и голос. Тихий-тихий. Что-то напевает, без слов, просто так.

Серёжа проснулся первым. Звук шёл из тумбочки, нет — из неё; из нижнего ящика, где Маша складировала «всё ненужное, но жалко выбросить». Открыл. Внутри — провода от старых телефонов, какой-то сломанный браслет, инструкция к микроволновке и родительский блок радионяни. Экран светил зелёным.

Батарейки вытащили. Помнил точно. Маша помнила, что упаковала в коробку на антресоли. Оба помнили верно и оба ошибались. Вот он, блок, в ящике лежит и работает.

— Маш.

Она села в кровати. Волосы в глаза, веки щёлочками.

— Что?

— Слышишь?

Из динамика — голос поёт. Без слов, просто мелодия, плывёт куда-то, простая, как те песни, что мамы поют не из книг, а из своей памяти, из детства, из детства своих матерей. Колыбельная без конца и начала.

— Это радионяня?

— Угу.

— Она же на антресолях?

— Нет. Вот она, тут.

Маша взяла блок. Тёплый — не от батареек; как если бы его в руках держали. Минут двадцать. Минут сорок. Давно.

— Это соседи, наверное, — сказала она. — Волна пересекается. Помнишь, мы ловили чужой вайфай?

Да, ясно. Радионяня на частоте, кто-то рядом туда же вещает, сигналы дёргают друг друга. Бывает такое.

Серёжа выключил. Щёлк. Экран погас.

Легли.

В 03:40 — снова. Блок включился сам.

Тот же голос. Та же мелодия. Только — ближе. Как будто источник подвинулся к микрофону. И между нотами — дыхание. Длинное, медленное, как у кого-то с лёгкими больше, чем нужно человеку. Одного вдоха хватает на двадцать секунд пения.

— Выключи, — Маша.

Он вытащил батарейки. Их не было. Отсек пуст, контакты окислены, крышка открыта. Блок работал. Просто так. Без причины.

Маша села.

— Серёж.

— Вижу.

Он выдернул... что выдёргивать? Нечего. Ни провода, ни батареек. Блок в руке светит зелёным, поёт чужую колыбельную и молчит о причинах.

Серёжа положил его на пол, накрыл подушкой. Звук приглушился, но не исчез — как из-под воды, как из глубины.

— Где второй? — спросила Маша.

Детский. Передатчик для кроватки.

На антресолях коробка с надписью «детское». Табуретка, вытянутые руки, пыль в глаза. Коробка на месте. Открыл — пелёнки, погремушка облезла, соска, которую сын грыз до двух. Блока нет.

— Нету, Маш.

— Как нету? Я ж клала!

Они стоят в коридоре. Из спальни, из-под подушки, тихо сочится голос. Поёт. Без слов.

Маша пошла в бывшую детскую — теперь кабинет. Стол, компьютер, полка с книгами. Ничего детского. Включила свет.

На подоконнике стоял детский блок.

Её туда не ставила. Серёжа — уж тем более; в кабинет заглядывает раз в неделю, наушники забрать. Блок стоит экраном к окну, как будто вещает наружу. В ночь. В март. В двор, на качели и ледяную горку.

Маша подошла. Включён. Зелёный огонёк. Микрофон активен — передаёт.

Наклонилась.

Тишина.

А потом из спальни, из-под подушки, раздался её вдох. Усиленный, искажённый, но её. И вслед за ним — голос. Тот самый. Поёт. Только теперь она поняла: он не из блока.

Его нет в приборе.

Он в комнате.

Рядом.

Обернулась. Кабинет пуст. Стол, стул, полка. Занавеска шевелится — окно закрыто, но шевелится. И в углу, где стояла кроватка сына, — тень. Не предмет, не фигура. Тень сама по себе. На полу, на стене, в углу — как если бы кто-то невидимый сидел там, и тень отбрасывал, но самого его не было.

Тень качается.

Вперёд-назад. Вперёд-назад.

Как кресло-качалка. Как мать, которая укачивает.

Маша закричала.

Серёжа прибежал; верхний свет, настольную лампу, фонарик телефона — все источники, что нашёл. Угол пуст. Тень испарилась. Блоки молчат. Оба — мертвы, экраны потухли, как будто и не работали.

До утра не спали. Чай пили на кухне, не разговаривали. Мишка спал в своей комнате (восемь лет уже, большой, отдельная комната) — Серёжа проверял каждые полчаса. Спит нормально.

С утра Маша выбросила оба блока. В мусоропровод. Услышала, как грохнулись в шахту, загрохотали вниз.

Вечером Мишка спросил:

— Мам, а кто ночью пел?

— Никто, зай. Приснилось.

— Нет. Я не спал. Красивая песня была. Тётя пела.

— Какая тётя?

— Которая в углу. Она там всегда. С тех пор как я маленький. Она хорошая, мам. Только холодная.

Маша присела перед ним. Колени трясутся, но голос держит — материнское умение, главное.

— В каком углу, Мишка?

— В моём. Где кроватка была. Она там. Всегда. С малых лет. Хорошая, мам. Холодная.

Маша посмотрела на Серёжу. Серёжа посмотрел на Машу.

— Мишка, — Серёжа осторожно, — она давно приходит?

— Она не приходит, пап. Она не уходит.

В ту ночь никто не пел. И в следующую. И через неделю. Блоки в мусоре, угол пуст, Мишка больше не упоминал тётю.

Но Маша видела: в углу кабинета — бывшей детской — пол всегда холодный. Летом даже. Когда солнце в окно весь день. Холодный, как камень, как земля, как что-то, что тепла не знало, но — очень, очень — его хотело.

После переезда в новый дом Марк и Света поставили радионяню в детской для трёхлетней дочери Алисы. Дом был старый — деревянный, двухэтажный, купленный за бесценок у агентства, которое не скрывало: предыдущие хозяева бросили его десять лет назад. Почему бросили — агент не уточнил, а Марк не настаивал. Дом был большой, крепкий, с участком. Для молодой семьи — мечта.

Детскую устроили на втором этаже, в комнате с покатым потолком и маленьким круглым окном. Алисе понравилось — она назвала комнату «башенкой». Радионяню поставили на полку рядом с кроваткой. Приёмник — на тумбочке в родительской спальне, этажом ниже.

Первая ночь прошла спокойно. Из динамика доносилось мерное сопение Алисы, иногда шуршание одеяла, один раз — невнятное бормотание, какое бывает у детей во сне. Марк прибавил громкость, послушал, убавил. Всё хорошо.

На вторую ночь, около часа, Марк проснулся от звука. Радионяня стояла на тумбочке, зелёный индикатор мигал. Из динамика шёл голос.

Не детский.

Взрослый голос. Низкий, приглушённый, быстрый. Кто-то говорил шёпотом — монотонно, без пауз, без интонации, как будто читал длинный список. Марк не мог разобрать слов. Он поднёс приёмник к уху. Шёпот стал громче, но не яснее — как будто говорили на знакомом языке, но слишком быстро, глотая слоги.

Он толкнул Свету.

— Слышишь?

Она приложила ухо. Шёпот продолжался. Света побледнела.

— Поднимись к ней.

Марк встал, взял телефон, включил фонарик. Поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж. Дверь в детскую была закрыта — как они и оставили. Он открыл.

Алиса спала. Одеяло сбилось, ночник горел тёплым оранжевым светом. Радионяня на полке мигала синим. В комнате никого не было. Марк проверил под кроватью, открыл шкаф, посмотрел за шторой. Пусто.

Он вернулся вниз. Света держала приёмник.

— Перестало, — сказала она. — Как только ты вошёл.

Они решили, что радионяня поймала чужой сигнал. Соседский телевизор, рация, что угодно. Марк переключил канал.

На третью ночь голос вернулся.

Теперь Марк не спал — он ждал. Без десяти час он начал вслушиваться. Ровно в час зелёный индикатор мигнул, и шёпот заполнил тишину. Тот же ритм — быстрый, ровный, без пауз. Но на этот раз Марк смог разобрать кое-что.

Имена.

Голос перечислял имена. Марк слышал обрывки: «...Николай Петрович... Зинаида... Анна Сергеевна...» — и дальше неразборчиво, как будто список был бесконечным. Мужские, женские, с отчествами и без, некоторые повторялись.

Марк поднялся наверх. Открыл дверь — шёпот из приёмника оборвался. Алиса спала. Но на этот раз одеяло было натянуто до подбородка, а руки лежали поверх — ровно, аккуратно, как их не кладёт ни один трёхлетний ребёнок.

Марк поправил одеяло, поцеловал дочь в лоб и вышел. В коридоре остановился. Пол был холодным — значительно холоднее, чем днём. И от двери детской тянуло чем-то — не сквозняком, а чем-то, у чего не было температуры. Просто движение воздуха. Как будто кто-то только что прошёл мимо.

Утром Марк полез в интернет. Набрал адрес дома и стал искать. Нашёл не сразу. Районная газета, архив за 2014 год, короткая заметка: «В доме на улице Берёзовой обнаружены личные вещи пропавших жителей посёлка. Хозяин дома, пенсионер Г.В. Ухтомский, скончался от сердечного приступа до приезда полиции. В подвале найдены документы, одежда и фотографии семнадцати человек, числящихся пропавшими без вести в период с 1998 по 2013 год».

Семнадцать.

Марк пересчитал имена, которые запомнил из шёпота. Пять. Он нашёл список пропавших в другой статье. Николай Петрович Дроздов. Зинаида Ильинична Фомина. Анна Сергеевна Корнеева. Совпадали.

Он хотел рассказать Свете, но не успел. Вечером Алиса за ужином сказала:

— Дядя опять приходил.

Света уронила ложку.

— Какой дядя, солнышко?

— Который считает. Он садится рядом и считает. Я не мешаю ему.

— Считает что?

Алиса подумала.

— Людей.

Марк и Света переглянулись. В кухне стало тихо. Только часы тикали на стене и гудел холодильник.

— Он что-нибудь говорит тебе? — спросил Марк, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Алиса кивнула.

— Он говорит «ещё не все». И считает дальше.

В ту ночь Марк не включал радионяню. Он сидел в детской на стуле рядом с кроваткой. Алиса уснула быстро. Марк сидел в темноте, освещённой только ночником, и ждал.

В час ночи температура в комнате упала. Марк почувствовал это кожей — воздух стал плотным и ледяным, как в погребе. Ночник мигнул. И тогда он услышал.

Не из радионяни. Прямо в комнате. Справа от него, из пустого угла.

Шёпот. Быстрый, монотонный, размеренный. Имена. Одно за другим, без остановки.

Марк медленно повернул голову. В углу ничего не было. Но шёпот шёл оттуда — из точки в воздухе, на уровне лица сидящего человека. Как будто кто-то невидимый сидел в углу и читал свой бесконечный список.

А потом шёпот остановился.

Пауза длилась три секунды. И голос произнёс — отчётливо, медленно, с расстановкой:

— Марк Александрович.

И после короткой паузы:

— Светлана Игоревна.

Ещё пауза. Длиннее.

— Алиса Марковна.

Шёпот возобновился. Имена потекли снова, быстро и монотонно, растворяясь в темноте.

Марк схватил дочь на руки — она даже не проснулась — и бросился вниз по лестнице. Схватил Свету за руку, ключи от машины, документы. Они уехали в ту же ночь. В чём были.

Дом они выставили на продажу через агентство. Не тое самое — другое, в соседнем городе.

Новые покупатели нашлись через месяц. Молодая пара, первый ребёнок на подходе.

Марк не стал им ничего рассказывать. Он хотел. Но каждый раз, когда собирался позвонить, телефон в руках становился ледяным. А в тишине квартиры — их новой, городской квартиры на девятом этаже — начинал звучать еле слышный шёпот.

Как предупреждение.

Как напоминание, что его имя уже в списке.

И список ещё не закончен.

Когда мы купили дом за городом, радионяня шла в комплекте — забытая прежними хозяевами в детской. Белая, пластиковая, модель из начала двухтысячных. На обратной стороне — наклейка с медвежонком, наполовину отклеившаяся.

Марина поставила её на зарядку просто так, по привычке не выбрасывать чужие вещи. Наш сын Лёша — ему двенадцать, какая радионяня. Но Марина сказала: «Пусть стоит, может пригодится, когда внуки будут». Я рассмеялся. Она поставила передатчик в бывшей детской на втором этаже, приёмник — у нас в спальне на первом.

В первую ночь в новом доме я проснулся от белого шума. Радионяня включилась сама. Тихое шипение, потрескивание — помехи на пустой частоте. Я потянулся выключить.

И тогда я услышал.

Шёпот. Едва различимый, на грани слышимости. Женский голос, мягкий, певучий. Колыбельная. Я разобрал обрывок: «…баю-баюшки-баю, не ложися на краю…»

Меня прошиб холодный пот. Не потому что голос. А потому что я узнал его. Это был голос моей матери. Моей мамы, которая умерла, когда мне было четыре. Я помнил эту интонацию — глубинной, телесной памятью, какой ребёнок помнит тепло рук и запах молока. Двадцать восемь лет назад она пела мне именно так.

Я растолкал Марину. Она послушала. Тишина. Помехи. Ничего.

— Тебе приснилось, — сказала она. — Новый дом, нервы.

Я кивнул. Выключил радионяню. Лёг.

На вторую ночь я не стал её включать. Но в 2:40 приёмник ожил сам. Зелёный индикатор засветился в темноте. И снова — шёпот.

На этот раз голос был отчётливее. Колыбельная закончилась, и мамин голос сказал:

— Серёженька. Ты так вырос.

Меня зовут Сергей.

Я сел в кровати. Руки онемели. Я слушал.

— Мне так холодно здесь, Серёженька. Так темно. Я жду тебя. Поднимись наверх. Поднимись ко мне.

Голос был ласковым. Тёплым. Точно таким, каким мама будила меня по утрам — я вспомнил это, и глаза обожгло слезами. Двадцать восемь лет. Я забыл, как она выглядит. Но голос — голос я узнал бы из тысячи.

Я встал. Я почти вышел из спальни. Коридор, лестница наверх, детская. Ноги несли сами.

На третьей ступеньке я остановился.

Потому что услышал второй голос. Тоже из радионяни. Другой — хриплый, задыхающийся, панический. Мужской.

— Не ходи. Не ходи наверх. Пожалуйста. Она — не твоя мать.

Щелчок. Радионяня замолчала. Индикатор погас.

Я стоял на лестнице в темноте и не мог пошевелиться. Наверху, за закрытой дверью детской, было тихо. Но я чувствовал: там кто-то есть. Кто-то стоит по ту сторону двери и слушает, как я дышу.

Утром я нашёл в интернете историю этого дома. Построен в 1998 году. Первые хозяева — семья Карповых. В 2003 году их трёхлетняя дочь умерла. Синдром внезапной детской смерти. В детской. Радионяня была включена всю ночь, но родители спали.

Отец семьи — Андрей Карпов — повесился в том же доме год спустя. В детской. Предсмертная записка: «Она приходит по ночам через радионяню. Говорит голосом Маши. Зовёт. Я не могу больше не идти».

Маша — так звали его жену. Живую жену, которая к тому моменту уже ушла от него.

Он пошёл на голос, который звал его именем самого дорогого человека. И нашёл наверху то, что его ждало.

А второй голос? Я нашёл запись допроса соседей. Один из них рассказывал, что в ночь перед смертью Карпов стучал к нему в дверь. Трясущийся, белый. Говорил: «Оно копирует голоса. Оно узнаёт, кого ты любил, и говорит их голосом. Не слушай. Если услышишь — не ходи наверх».

Сегодня третья ночь. Я убрал радионяню в гараж. Закрыл в коробку. Запер гараж.

Но пять минут назад, в 2:37, откуда-то — из стен, из потолка, из самого дома — я услышал голос.

Мамин голос.

— Серёженька. Я уже внизу. Я иду к тебе.

И по лестнице — медленно, ступенька за ступенькой — спускаются шаги.

Лёгкие. Как детские.

Марина спит. Лёша спит. Я сижу в кровати и слушаю, как шаги доходят до нашей двери.

Останавливаются.

Тишина.

А потом дверная ручка начинает медленно поворачиваться.

И из-за двери доносится шёпот:

— Открой, сынок. Мама пришла.

Но моя мама умерла двадцать восемь лет назад.

А то, что стоит за дверью, не дышит.