Лента контента

Я живу в этой квартире уже два месяца. С первого дня из вентиляции доносились странные звуки — я думал, это соседи или система отопления. Металлический гул, шорохи, иногда — словно кто-то дышит. Старый дом, панельная девятиэтажка. Нормально, говорил я себе. Обычные звуки.

Но неделю назад звуки стали складываться в слова.

Тихий, сиплый шёпот, который произносит моё имя каждую ночь ровно в час. «А-ле-ксей». Три слога, растянутые, как будто говорящему трудно дышать. Или как будто он забыл, как произносятся слова.

Первый раз я подскочил в кровати, включил свет, обошёл всю квартиру. Никого. Вентиляционная решётка в спальне — старая, покрытая слоем пыли, закрашенная десятью слоями советской краски. Я приложил к ней ухо. Тишина.

На следующую ночь — снова. «А-лек-сей». И потом — тихий смешок. Детский, звонкий, совершенно неуместный в этой старой квартире.

Я позвонил в управляющую компанию. Они прислали техника — усталого мужчину лет пятидесяти, который посмотрел на вентиляцию и покачал головой.

«Заварено», — сказал он. — «Наглухо. Лет тридцать уже».

«Почему?»

Он пожал плечами. «Не знаю. Может, по просьбе жильцов. Бывает. Кто тут до вас жил — не в курсе».

Я спросил у соседки — пожилой женщины с пятого этажа, которая знала всех в доме. Она побледнела, когда я упомянул свой адрес.

«Семёновы там жили», — сказала она тихо. — «Тридцать лет назад. Потом квартира пустовала долго. Никто не хотел».

«Почему?»

Она перекрестилась и не ответила.

Я нашёл информацию в старых газетах — оцифрованный архив городской библиотеки. Семёновы. 1993 год. Заголовок: «Трагедия в девятиэтажке: ребёнок погиб в вентиляционной шахте».

Мальчик, семь лет. Играл в прятки с друзьями, залез в вентиляцию. Застрял. Его нашли только через три дня, когда соседи пожаловались на запах.

Его звали Алексей.

Как меня.

В ту ночь я не спал. Сидел на кухне, пил кофе чашку за чашкой и смотрел на часы. В двенадцать пятьдесят я переехал в прихожую — как можно дальше от спальни и той проклятой решётки.

Ровно в час шёпот раздался прямо у меня над головой.

«А-лек-сей».

Вентиляция была и в прихожей. Я никогда не замечал эту решётку — она пряталась за вешалкой, покрытая слоями обоев.

«А-лек-сей. Поиграй со мной».

Голос был детским. Жалобным. Но что-то в нём было неправильным — интонация, тембр, сама суть звука. Так не говорят живые дети.

Я схватил ключи и выбежал из квартиры.

До утра просидел в круглосуточном кафе. Вернулся, когда рассвело. Квартира выглядела обычной — солнечный свет, пыль в воздухе, тишина. Я подошёл к решётке в спальне.

На ней, в слое пыли, были следы маленьких пальцев. С внутренней стороны.

Я вызвал мастера, чтобы заварить решётки ещё надёжнее. Он работал весь день — резал металл, варил, штукатурил. Я заплатил втрое больше, чтобы он закончил до заката.

Когда он ушёл, я осмотрел работу. Сплошная стена. Никаких щелей, никаких отверстий. Даже воздух не пройдёт.

Я лёг спать почти спокойным.

Проснулся в час ночи от шёпота. Он шёл прямо из стены. Прямо из стены, где раньше была решётка.

«А-лек-сей. Почему ты закрыл? Мне темно. Мне страшно».

Я лежал, не двигаясь, не дыша. Звук становился громче. Из шёпота — в голос. Из голоса — в крик.

«ВЫПУСТИ МЕНЯ! ВЫПУСТИ!»

А потом — удары. Изнутри стены. Глухие, отчаянные, как будто кто-то маленький бился кулаками о бетон.

Я не помню, как выбежал. Не помню, как оказался на улице в пижаме, босиком, в январе. Помню только — когда обернулся и посмотрел на окна своей квартиры, в одном из них мелькнуло лицо.

Детское лицо. Бледное, измождённое, с чёрными провалами глаз.

Оно улыбалось.

Я не возвращался в ту квартиру. Оставил там все вещи. Снимаю комнату на другом конце города.

Но вчера хозяйка предупредила меня: «В стенах иногда шумит. Старый дом, вентиляция барахлит».

Сегодня ночью я проснулся в час.

Из вентиляционной решётки над кроватью донёсся тихий детский голос:

«А-лек-сей. Я нашёл тебя. Давай играть».

Вентиляция в этом доме не заварена.

И что-то в ней — ползёт.