Лента контента

Час ночи. Дима открыл Телеграм. Не в надежде на сообщения — их не будет, это было ясно как день. Просто лежал в кровати и не спалось, и пальцы сами потянулись к приложению. Бессонница. Третья подряд, может быть, или четвёртая — давно уже не ведёт счёта.

Чат «9-Б Движ» висел сверху, как всегда. Сто сорок три непрочитанных, вот это да. Кирилл опять завалил мемами до полуночи, Лёха — голосовые, три минуты каждое (на двойной скорости слушать, конечно, иначе убьёшь себя), да и то голос рвёт барабанные перепонки.

Пролистал. Ерунда обычная: кто там контрольную списал, кто в кого влюблён, кто тупой. Стандартный набор, скучный, предсказуемый.

Потом — привычное. Мемы про Славика.

Славик Пеньков. Рыжий парень, в принципе, и полный, и какой-то сгорбленный всегда. На последней парте сидел, руку не поднимал никогда. Может, и знал ответы — Дима даже уверен был, что Славик знал половину класса лучше, — просто не поднимал. Втягивал голову в плечи, молчал, смотрел в тетрадь, как в святое.

«Жирный опять жрал на уроке» — это Кирилл.
«Рыжий рыжий конопатый» — Лёха с тремя смеющимися эмодзи, как расписка.
Фотография. Славик, со спины, урок физры. Кто-то нарисовал ему хвост. Свинячий — другого образца фантазия не предусмотрела.

Лайки? Нет. Репосты? Нет. А молчал, да. Это важно, хотя тогда он так не думал.

Славик, между прочим, состоял в чате. Его аватарка — серый квадратик, дефолт, — висела в списке. Два года в классе, а писал ни разу. Ни одного сообщения. Даже «привет» себе не позволил.

А потом вообще исчез.

Классная сказала — перевёлся, семейные там дела, закрывайте тему, открывайте учебники на сто двенадцать.

Кирилл в чат: «Жирный сбежал». Шестнадцать лайков. Рекорд по меркам класса.

Дима нажал семнадцатый.

Это было давно. Три недели назад. Может, чуть больше.

***

Час ночи. Дима смотрит на экран.

Под аватаркой Славика — тот самый серый дефолтный квадрат, — маленькая надпись появилась. «Печатает...» Три точки, пульсирующие, мерные, ритмичные. Будто сердцебиение.

Моргнул. Посмотрел снова. Точки не исчезли. Кто-то — вот прямо сейчас, на другой стороне, может, в другом районе, может, гораздо ближе — набирает текст.

Славик Пеньков печатает в час семь минут ночи.

Первая реакция — нормальная, просто бытовая. Человек не спит, решил что-то написать, подумаешь, бывает же, никто же не запрещает.

Ждал. Минуту. Две. Пять. Может, шесть.

«Печатает...»

Ничего. Сообщение как в воду упало. Славик набирает и набирает, или кто-то с его профиля, или это какой-то глюк Телеграма — бесконечно, как пластинка заевшая, и Дима закрыл чат, открыл Ютуб, посмотрел какую-то муть, не запомнил что. Минут через двадцать вернулся.

«Печатает...»

Выключил телефон. Уснул, или казалось, что уснул — утром ощущение было, что ночь длилась максимум десять минут.

***

На перемене в школе рассказал Лёхе. Так, вскользь, особо не акцентируя. Лёха взял телефон, открыл чат, глянул.

— Никого не печатает, — сказал он и сунул телефон обратно. — Приснилось тебе.

Может, и правда приснилось.

Но вечером повторилось. Ровно в час ночи, как по графику какому-то. Серый квадрат. «Печатает...» И тишина, ничего, ноль сообщений. Просто пустое обещание текста, который никогда не придёт.

Дима сделал скриншот. Отправил в чат класса. «Пацаны, это мне глюк или Пеньков реально что-то пишет?»

До утра — ни звука. Потом Кирилл: «Бро, ты сидишь в часу ночи и смотришь в телефон? Лечись, серьёзно».

Четыре смеющихся эмодзи. Вопрос закрыт, дальше не интересно.

***

На третью ночь Дима решился. Написал Славику в личку. Не в групповой чат — лично, в ДМ. Никогда раньше он ему не писал, и диалог был пуст, совсем чистый, как чистая страница в тетради.

«Славик, привет. Это Дима из 9-Б. Ты что-то печатаешь в чате?»

Отправил. Одна галочка. Две галочки. Синие — прочитано.

Славик прочитал мгновенно. Час двадцать ночи. И статус переключился — знакомый: «Печатает...»

Дима лежал с телефоном на подушке, экран не гасил. Минута прошла. Пять. Десять. Полчаса. И где-то между полночью и полночью-тридцать Дима проваливался в сон, и последнее, что он видел перед глазами, — три точки, пульсирующие, вечные.

Утром. Сообщение не пришло.

Но в диалоге что-то изменилось.

Его собственное «Ты что-то печатаешь?» стояло на месте. А под ним, вместо текста, — фотография.

Дима смотрел и не сразу разобрал, что. Тёмное, зернистое, ночное, снято на паршивую камеру. Потом понял.

Его комната. Снятая из-за окна. Он видел кровать, подушку, свой силуэт под одеялом, телефон у лица — яркое пятно в темноте.

Фотография была с прошлой ночи. Когда он ждал ответа, лежал, смотрел в экран.

***

Дима не пошёл в школу. Остался дома, шторы задёрнул плотно, щелей не оставил. Ерунда. Просто ерунда какая-то. Тупой пранк, фотошоп, розыгрыш от подростка-хулигана, у которого слишком много свободного времени. Славик, тот самый забитый, молчаливый, вот решил пошутить над классом. Смешно. Да нет, не смешно, конечно.

Телефон вибрировал. Чат.

Кирилл: «Кто-нибудь получал от Пенькова фотографии?»

Лёха: «Какие фотографии?»

Кирилл скинул скриншот. Зернистая фотография — Кирилл в своей комнате, за компьютером, снято через стекло окна, на стекле мутная полоса (дождь или чей-то палец, не разобрать).

Кирилл живёт на пятом этаже.

Лёха: «Фотошоп»
Кирилл: «Не фотошоп»
Лёха: «Откуда он может знать, где ты живёшь?»
Кирилл: «Два года в одном классе сидел, вот откуда»
Лёха: «Он же перевёлся»
Кирилл: «Ну вот и»

Пауза. Минуты на три. Для школьного чата — целая вечность.

Лёха: «Я ему напишу»

И опять молчание.

Лёха: «Он печатает. Минут пять уже печатает, не отправляет ничего»

Потом:

Лёха: «Пацаны»
Лёха: «Он прислал фотку»
Лёха: «Мой коридор. Изнутри. Из дома»

***

Кирилл позвонил в десять вечера. Голос нормальный, только быстрый, спешный, слова слипаются друг с другом.

— Номер пробил. Симка не активна с января. Оператор говорит — номер свободен, можешь купить.

— Ну и что? — Дима старается звучать спокойно, но внутри ворочается что-то тяжёлое, мокрое, как мешок с песком после дождя, холодный и липкий.

— То есть аккаунт существует. А номера — нет. Симки нет. Может, и телефона нет. Тогда кто пишет, Дим? Кто?

Дима ответить не может.

— Я его заблокировал, — говорит Кирилл дальше. — Удалил чат, кикнул из группы. Всё, человека нет — проблемы нет.

Знакомо. Очень знакомо.

***

В два ночи — звонок. Уведомление. Телеграм. Чат класса.

Сообщение от Кирилла: «Почему он снова в группе?»

Дима открывает список участников. Славик Пеньков. Серый квадрат. Висит в списке. Как и прежде.

И под ним:

«Печатает...»

Кирилл: «Я его удалял»
Кирилл: «Я УДАЛЯЛ его три раза»
Кирилл: «Я удалял»

Лёха: «Через поддержку блокируйте аккаунт»

И тогда — первое сообщение. За два года. Первое и последнее.

Список. Нумерованный, как на контрольной, как ответы в столбик:

1. Кирилл
2. Лёха
3. Настя
4. Дима
5. Марк
...

Двадцать три имена. Весь класс, в сборе. Все, кто лайкал, кто репостил, кто смеялся, кто молчал. Все.

Потом строка:

«Я не печатал. Я считал.»

***

Суббота. Март. Слякоть. Дима поехал к школе. Сам не понимает почему. Пусто, конечно, двери закрыты, на заборе мокнет объявление о собрании.

Обошёл здание со стороны чёрного входа — того, которым только уборщицы пользуются. Дверь. Приоткрыта. Не взломана, просто не закрыта, щель в ладонь шириной.

Он не заходил.

Стоял на дворе школьном и смотрел на окна компьютерного класса. Третий этаж. Свет не горит. Мониторы не работают. Но на одном — он точно видел, он мог бы и клянутся, — что-то двигалось. Не фигура. Текст. Строка, бежащая, которую он не разобрать с такого расстояния, но точно знает, что там.

«Печатает...»

Телефон в кармане вибрировал. Дима не достал. Знал, что увидит.

Развернулся и пошёл. Быстро. Не оглядываясь.

Но на полпути — всё-таки достал телефон. Не удержался. Одно непрочитанное сообщение. От Славика. В личном диалоге.

Фотография.

Дима. Со спины. На школьном дворе. Смотрит на окна третьего этажа.

Снято сверху. Из окна третьего этажа.

И под фотографией:

«Я тебя вычеркну. Ты молчал. Остальные — нет.»

Статус: «Был в сети только что».

***

Бежал. Не помнит когда начал. Где-то между школой и домом ноги сами перешли на бег, и он не останавливался, пока входную дверь не захлопнул. Замок. Цепочка. Щеколда, ржавая, годы три не используется.

Стоял в прихожей, дышал как загнанный.

Телефон молчал. Ни уведомлений, ни вибрации. Обычная суббота.

Открыл чат «9-Б Движ».

Участников: двадцать два.

Славика нет. Ни аватарки, ни серого квадрата, ни имени. Чистая историческая справедливость. Будто его никогда не добавляли.

Последний в чате — Кирилл, ночное: «Я удалял».

Но Кирилл не в сети. Статус: «Был в сети вчера в 02:14».

Лёха — «Был в сети вчера в 02:17».

Настя — «Был в сети вчера в 02:19».

Дима набрал Кириллу. Гудки. Много гудков. Никто. Лёхе. Гудки. Лёша не берёт. Насте — длинный гудок, потом робот-ответчик.

Сел прямо в прихожей, на пол. Март. Суббота. За стеной соседи смотрят телевизор — голос ведущего, что-то про кулинарию, смех, всё нормально.

Телефон издал звук.

Одно уведомление. Телеграм. Личные сообщения. Контакт без имени, без аватарки. Просто номер, которого не существует.

«Я тебя вычеркнул.»

И ниже:

«Не оглядывайся.»

Дима сидит в прихожей, спиной прижался к двери. За стеной бубнит телевизор, всё спокойно, всё обычно. Но позади — в тёмном коридоре, что ведёт в комнаты, — слышны звуки. Клавиши. Ритмичные, мерные, без пауз, как три пульсирующие точки.

Четверг. Глеб вернулся.

Поезд из Новосиба, четырнадцать часов в плацкарте, запах лапши, чужих носков, нижнего белья, которое сушилось прямо над его головой. Соседка сверху — толстая тётка с храпом, от которого вибрировала не только полка, но и весь его позвоночник. Вот такое вот путешествие. Ничего необычного. Типичная картина.

Маша открыла дверь не сразу. Стоял он на площадке, слушал — две минуты? три? — как за дверью шаркают тапки. Раньше она вообще влетала, визг, вешалась на шею. Тогда ей было десять, одиннадцать. Но и в пятнадцать она была такая же — шумная, тёплая, как кот, который трётся о ноги, пока ты идёшь на кухню.

Открыла. Не упала ему на шею. Кивнула. Исчезла.

Возраст. Пятнадцать лет — это же ясно? Гормоны там, школа, мальчики, может быть, девочки; кто разберёт сейчас. Мать по телефону: ничего, говорит, переходный, перерастёт, не волнуйся. Отец... ну, отец молчал, как всегда, был в соседней комнате, за закрытой дверью, с пивом и телевизором; был ли он там вообще, вопрос интересный.

Два дня. Ничего страшного. Маша в своей комнате. Ела мало — суп после трёх ложек отодвинула, сказала «не хочу» таким голосом, будто сказала бы «отвали». Подростки так делают. Глеб за ноутбуком, курсовая, скучная работа. Нормально.

Третий день. Ванная.

Дверь приоткрыта — Маша никогда не закрывала её полностью, с детства привычка, мать ругалась, кричала. На запястье. На внутренней стороне. Не порез. Нет. Рисунок. Бабочка. Синяя шариковая ручка, линии аккуратные, почти красивые, как будто рукой водила не девочка, а человек, у которого есть опыт в рисовании. Маша перехватила его в зеркале — его взгляд, — и рукав резко вниз, движение злое, быстрое, как будто она его застукала за чем-то страшным, недозволенным.

— Это?.. — спросил он.
— Ничего. Рисую просто. Отвали.

Отвалил.

Ошибка.

Ночь. Та первая ночь, когда он заметил, когда обратил внимание, что называется. Звук. Из её комнаты. Тихий, едва слышный, на самом краю слышимости: голос. Мужской. Ровный, мягкий, как у диктора на ночном радио, того, что слушают люди в три часа ночи, когда жизнь идёт наперекосяк. Глеб прижал ухо к двери; слова не разобрать, одна интонация — она была такая, знаешь, обволакивающая, как будто голос обещал ей что-то нужное, необходимое. Потом тишина. Потом Машин шёпот, робкий, односложный.

Пятнадцать лет. Мужской голос по ночам. Он подумал — парень какой-то. Влезать не стал. Потом долго ненавидел себя за такое малодушие.

Утро. Кухня.

Она сидит, телефон в руках, экран к стене повёрнут, но на миг — он успел увидеть — кит. Синий кит на аватарке. Маша перехватила его взгляд и сунула телефон в карман резко, пальцы белые, вцепились, как в поручень, когда идёшь над пропастью.

Кит.

Он читал об этом. Все читали когда-то — четыре года назад, пять? Группы там, смерти, задания, подъём в 4:20, дойди до крыши, слабо ли. История старая. Закончилась давно. Админов посадили.

Посадили. Вот и всё.

Суббота. Глеб не лёг. Сидит в своей комнате, дверь на три пальца приоткрыта, ноутбук для галочки включён, экран потушен. Ждёт. Четыре часа — никакого звука, только холодильник гудит, кран на кухне капает (мать просила починить; никто не стал чинить, конечно). В 4:17 — шорох. Шлёпанье босых ног по паркету. В 4:19 — кровать скрипит, будто она села. В 4:20 — голос. Ровно. В точку.

«Доброе утро, бабочка».

У Глеба что-то дёрнулось в груди. Не от слов, от тона. Голос звучал... как отец. Вот именно. Как отец, которого у них, считай, не было. Голос продолжал говорить что-то тихо, нежно, и Маша отвечала одним словом. «Да». Пауза. Долгая. «Да».

Да на что?

Утро следующего дня. Она в душе. Телефон на кровати, незаблокированный — повезло ему или она перестала бояться, или ей уже всё стало равнодушно. Telegram. Чат без названия. Аватарка — кит. Двадцать три участника. Ники странные: бабочки, киты, ангелы, просто цифры вместо имён.

Он листал, листал, руки — не подрагивали, тряслись, честно говоря, тряслись как в лихорадке. Аудиосообщения. Десятки. Голос тот же, ровный, тёплый, от которого по спине скребло что-то острое, мелкое, с зубами.

«Задание 1: проснись в 4:20. Ты не такая, как они. Ты особенная. Они не понимают. Я — понимаю».

Маша ответила стикером. Бабочка.

«Задание 4: нарисуй на руке. Это наш знак. Не показывай никому».

«Задание 8: стой на краю ванны и считай до ста. Не бойся. Я с тобой».

Он проматывал, и в горле нарастало что-то горячее — не ком, не рвота, а злость; чёрная, густая, от которой в глазах темнело, всё плыло.

«Задание 14: выйди на крышу. Постой на краю. Сфотографируй небо внизу. А тебе слабо?»

Она отправила фото. Двор сверху. Их двор. Лавочка со слезающей краской, качели — Машины качели, ему смешно было называть их так в её возрасте, — девять этажей. Фото чёткое, руки не дрожали, стоп, как это возможно?

«Задание 19: скоро. Ты готова? Они не заслуживают тебя. Мир слишком грязный для бабочек».

Маша написала: «Я готова».

Вчера. Вчера это было.

Он уронил телефон. Поднял. Пальцы скользнули, пот или слёзы, кто знает, проматал дальше. Последнее, два часа назад, 4:20 утра: «Сегодня. Оставь знак. Кулон — в левую. И лети, бабочка».

Машин кулон. Серебряный полумесяц, бабушкин, старый, дешёвый; она не снимала его три года, даже в ванну, даже на физкультуру. От цепочки оставались зеленоватые полосы на шее, но Маше плевать было — бабушкин значит, бабушкин.

Прихожая.

Влетел, споткнулся о порог (чёртов порог, мать говорила — спилить, отец кивал, никто не пилил его, конечно). Обувь. Её осенние ботинки. Домашние тапки с пожёванными задниками. Школьные туфли.

Белых кед нет.

Он побежал. Лестница. Девятый этаж, десятый, технический — железная дверь нараспашку, замок сломан давно, петли ржавые, краска советская, зелёная, сколотая. Дверь визжит, когда он толкнул, или это визжало у него внутри, разницы нет.

Крыша.

Гравий серый, мелкий, впечатывается в подошвы. Следы. Маленькие, тридцать шестой, ёлочка протектора. Те самые кеды, которые он помог выбрать в сентябре; она крутилась перед зеркалом, смотрела на свои ноги, а он сказал «бери белые, чёрные скучные» — и она взяла белые. Следы ровные, от двери прямо к краю, как по линейке. Не петляя.

У парапета — кеды.

Стоят аккуратно, носками к краю, белые, чистые, шнурки заправлены внутрь. В левой — серебряный полумесяц. Цепочка свёрнута спиралью, бережно, как будто человек не торопился. Как будто это было важно.

Записки нет.

Глеб перегнулся через парапет и остановился. Ноги стали чужими, он сел прямо на гравий, спиной к парапету, уставился в небо. Февральское, голубое, резкое, без облаков. Где-то внизу звук. Сирена, может быть. Или птица. Или ничего — в ушах гудело так громко, что разницы не было.

Минуту сидел. Или дольше. Или секунду — время странное, неправильное.

Телефон. Его телефон. В кармане завибрировал. Потом ещё раз. Telegram.

Неизвестный контакт. Аватарка — кит.

Аудиосообщение.

Он нажал. Не нажать не мог, пальцы тупые, мокрые, чужие, ткнулись в треугольник.

Голос. Тот самый. Ровный. Мягкий. Тёплый. Заботливый. Голос, который знает, как ломать людей.

«Ну что, Глеб. Наверное, сейчас очень больно. Я понимаю. Я единственный, кто понимает».

Пауза.

«А тебе слабо?»