Кулон в левой туфле

Четверг. Глеб вернулся.

Поезд из Новосиба, четырнадцать часов в плацкарте, запах лапши, чужих носков, нижнего белья, которое сушилось прямо над его головой. Соседка сверху — толстая тётка с храпом, от которого вибрировала не только полка, но и весь его позвоночник. Вот такое вот путешествие. Ничего необычного. Типичная картина.

Маша открыла дверь не сразу. Стоял он на площадке, слушал — две минуты? три? — как за дверью шаркают тапки. Раньше она вообще влетала, визг, вешалась на шею. Тогда ей было десять, одиннадцать. Но и в пятнадцать она была такая же — шумная, тёплая, как кот, который трётся о ноги, пока ты идёшь на кухню.

Открыла. Не упала ему на шею. Кивнула. Исчезла.

Возраст. Пятнадцать лет — это же ясно? Гормоны там, школа, мальчики, может быть, девочки; кто разберёт сейчас. Мать по телефону: ничего, говорит, переходный, перерастёт, не волнуйся. Отец... ну, отец молчал, как всегда, был в соседней комнате, за закрытой дверью, с пивом и телевизором; был ли он там вообще, вопрос интересный.

Два дня. Ничего страшного. Маша в своей комнате. Ела мало — суп после трёх ложек отодвинула, сказала «не хочу» таким голосом, будто сказала бы «отвали». Подростки так делают. Глеб за ноутбуком, курсовая, скучная работа. Нормально.

Третий день. Ванная.

Дверь приоткрыта — Маша никогда не закрывала её полностью, с детства привычка, мать ругалась, кричала. На запястье. На внутренней стороне. Не порез. Нет. Рисунок. Бабочка. Синяя шариковая ручка, линии аккуратные, почти красивые, как будто рукой водила не девочка, а человек, у которого есть опыт в рисовании. Маша перехватила его в зеркале — его взгляд, — и рукав резко вниз, движение злое, быстрое, как будто она его застукала за чем-то страшным, недозволенным.

— Это?.. — спросил он.
— Ничего. Рисую просто. Отвали.

Отвалил.

Ошибка.

Ночь. Та первая ночь, когда он заметил, когда обратил внимание, что называется. Звук. Из её комнаты. Тихий, едва слышный, на самом краю слышимости: голос. Мужской. Ровный, мягкий, как у диктора на ночном радио, того, что слушают люди в три часа ночи, когда жизнь идёт наперекосяк. Глеб прижал ухо к двери; слова не разобрать, одна интонация — она была такая, знаешь, обволакивающая, как будто голос обещал ей что-то нужное, необходимое. Потом тишина. Потом Машин шёпот, робкий, односложный.

Пятнадцать лет. Мужской голос по ночам. Он подумал — парень какой-то. Влезать не стал. Потом долго ненавидел себя за такое малодушие.

Утро. Кухня.

Она сидит, телефон в руках, экран к стене повёрнут, но на миг — он успел увидеть — кит. Синий кит на аватарке. Маша перехватила его взгляд и сунула телефон в карман резко, пальцы белые, вцепились, как в поручень, когда идёшь над пропастью.

Кит.

Он читал об этом. Все читали когда-то — четыре года назад, пять? Группы там, смерти, задания, подъём в 4:20, дойди до крыши, слабо ли. История старая. Закончилась давно. Админов посадили.

Посадили. Вот и всё.

Суббота. Глеб не лёг. Сидит в своей комнате, дверь на три пальца приоткрыта, ноутбук для галочки включён, экран потушен. Ждёт. Четыре часа — никакого звука, только холодильник гудит, кран на кухне капает (мать просила починить; никто не стал чинить, конечно). В 4:17 — шорох. Шлёпанье босых ног по паркету. В 4:19 — кровать скрипит, будто она села. В 4:20 — голос. Ровно. В точку.

«Доброе утро, бабочка».

У Глеба что-то дёрнулось в груди. Не от слов, от тона. Голос звучал... как отец. Вот именно. Как отец, которого у них, считай, не было. Голос продолжал говорить что-то тихо, нежно, и Маша отвечала одним словом. «Да». Пауза. Долгая. «Да».

Да на что?

Утро следующего дня. Она в душе. Телефон на кровати, незаблокированный — повезло ему или она перестала бояться, или ей уже всё стало равнодушно. Telegram. Чат без названия. Аватарка — кит. Двадцать три участника. Ники странные: бабочки, киты, ангелы, просто цифры вместо имён.

Он листал, листал, руки — не подрагивали, тряслись, честно говоря, тряслись как в лихорадке. Аудиосообщения. Десятки. Голос тот же, ровный, тёплый, от которого по спине скребло что-то острое, мелкое, с зубами.

«Задание 1: проснись в 4:20. Ты не такая, как они. Ты особенная. Они не понимают. Я — понимаю».

Маша ответила стикером. Бабочка.

«Задание 4: нарисуй на руке. Это наш знак. Не показывай никому».

«Задание 8: стой на краю ванны и считай до ста. Не бойся. Я с тобой».

Он проматывал, и в горле нарастало что-то горячее — не ком, не рвота, а злость; чёрная, густая, от которой в глазах темнело, всё плыло.

«Задание 14: выйди на крышу. Постой на краю. Сфотографируй небо внизу. А тебе слабо?»

Она отправила фото. Двор сверху. Их двор. Лавочка со слезающей краской, качели — Машины качели, ему смешно было называть их так в её возрасте, — девять этажей. Фото чёткое, руки не дрожали, стоп, как это возможно?

«Задание 19: скоро. Ты готова? Они не заслуживают тебя. Мир слишком грязный для бабочек».

Маша написала: «Я готова».

Вчера. Вчера это было.

Он уронил телефон. Поднял. Пальцы скользнули, пот или слёзы, кто знает, проматал дальше. Последнее, два часа назад, 4:20 утра: «Сегодня. Оставь знак. Кулон — в левую. И лети, бабочка».

Машин кулон. Серебряный полумесяц, бабушкин, старый, дешёвый; она не снимала его три года, даже в ванну, даже на физкультуру. От цепочки оставались зеленоватые полосы на шее, но Маше плевать было — бабушкин значит, бабушкин.

Прихожая.

Влетел, споткнулся о порог (чёртов порог, мать говорила — спилить, отец кивал, никто не пилил его, конечно). Обувь. Её осенние ботинки. Домашние тапки с пожёванными задниками. Школьные туфли.

Белых кед нет.

Он побежал. Лестница. Девятый этаж, десятый, технический — железная дверь нараспашку, замок сломан давно, петли ржавые, краска советская, зелёная, сколотая. Дверь визжит, когда он толкнул, или это визжало у него внутри, разницы нет.

Крыша.

Гравий серый, мелкий, впечатывается в подошвы. Следы. Маленькие, тридцать шестой, ёлочка протектора. Те самые кеды, которые он помог выбрать в сентябре; она крутилась перед зеркалом, смотрела на свои ноги, а он сказал «бери белые, чёрные скучные» — и она взяла белые. Следы ровные, от двери прямо к краю, как по линейке. Не петляя.

У парапета — кеды.

Стоят аккуратно, носками к краю, белые, чистые, шнурки заправлены внутрь. В левой — серебряный полумесяц. Цепочка свёрнута спиралью, бережно, как будто человек не торопился. Как будто это было важно.

Записки нет.

Глеб перегнулся через парапет и остановился. Ноги стали чужими, он сел прямо на гравий, спиной к парапету, уставился в небо. Февральское, голубое, резкое, без облаков. Где-то внизу звук. Сирена, может быть. Или птица. Или ничего — в ушах гудело так громко, что разницы не было.

Минуту сидел. Или дольше. Или секунду — время странное, неправильное.

Телефон. Его телефон. В кармане завибрировал. Потом ещё раз. Telegram.

Неизвестный контакт. Аватарка — кит.

Аудиосообщение.

Он нажал. Не нажать не мог, пальцы тупые, мокрые, чужие, ткнулись в треугольник.

Голос. Тот самый. Ровный. Мягкий. Тёплый. Заботливый. Голос, который знает, как ломать людей.

«Ну что, Глеб. Наверное, сейчас очень больно. Я понимаю. Я единственный, кто понимает».

Пауза.

«А тебе слабо?»