Лента контента

Четверг. Глеб вернулся.

Поезд из Новосиба, четырнадцать часов в плацкарте, запах лапши, чужих носков, нижнего белья, которое сушилось прямо над его головой. Соседка сверху — толстая тётка с храпом, от которого вибрировала не только полка, но и весь его позвоночник. Вот такое вот путешествие. Ничего необычного. Типичная картина.

Маша открыла дверь не сразу. Стоял он на площадке, слушал — две минуты? три? — как за дверью шаркают тапки. Раньше она вообще влетала, визг, вешалась на шею. Тогда ей было десять, одиннадцать. Но и в пятнадцать она была такая же — шумная, тёплая, как кот, который трётся о ноги, пока ты идёшь на кухню.

Открыла. Не упала ему на шею. Кивнула. Исчезла.

Возраст. Пятнадцать лет — это же ясно? Гормоны там, школа, мальчики, может быть, девочки; кто разберёт сейчас. Мать по телефону: ничего, говорит, переходный, перерастёт, не волнуйся. Отец... ну, отец молчал, как всегда, был в соседней комнате, за закрытой дверью, с пивом и телевизором; был ли он там вообще, вопрос интересный.

Два дня. Ничего страшного. Маша в своей комнате. Ела мало — суп после трёх ложек отодвинула, сказала «не хочу» таким голосом, будто сказала бы «отвали». Подростки так делают. Глеб за ноутбуком, курсовая, скучная работа. Нормально.

Третий день. Ванная.

Дверь приоткрыта — Маша никогда не закрывала её полностью, с детства привычка, мать ругалась, кричала. На запястье. На внутренней стороне. Не порез. Нет. Рисунок. Бабочка. Синяя шариковая ручка, линии аккуратные, почти красивые, как будто рукой водила не девочка, а человек, у которого есть опыт в рисовании. Маша перехватила его в зеркале — его взгляд, — и рукав резко вниз, движение злое, быстрое, как будто она его застукала за чем-то страшным, недозволенным.

— Это?.. — спросил он.
— Ничего. Рисую просто. Отвали.

Отвалил.

Ошибка.

Ночь. Та первая ночь, когда он заметил, когда обратил внимание, что называется. Звук. Из её комнаты. Тихий, едва слышный, на самом краю слышимости: голос. Мужской. Ровный, мягкий, как у диктора на ночном радио, того, что слушают люди в три часа ночи, когда жизнь идёт наперекосяк. Глеб прижал ухо к двери; слова не разобрать, одна интонация — она была такая, знаешь, обволакивающая, как будто голос обещал ей что-то нужное, необходимое. Потом тишина. Потом Машин шёпот, робкий, односложный.

Пятнадцать лет. Мужской голос по ночам. Он подумал — парень какой-то. Влезать не стал. Потом долго ненавидел себя за такое малодушие.

Утро. Кухня.

Она сидит, телефон в руках, экран к стене повёрнут, но на миг — он успел увидеть — кит. Синий кит на аватарке. Маша перехватила его взгляд и сунула телефон в карман резко, пальцы белые, вцепились, как в поручень, когда идёшь над пропастью.

Кит.

Он читал об этом. Все читали когда-то — четыре года назад, пять? Группы там, смерти, задания, подъём в 4:20, дойди до крыши, слабо ли. История старая. Закончилась давно. Админов посадили.

Посадили. Вот и всё.

Суббота. Глеб не лёг. Сидит в своей комнате, дверь на три пальца приоткрыта, ноутбук для галочки включён, экран потушен. Ждёт. Четыре часа — никакого звука, только холодильник гудит, кран на кухне капает (мать просила починить; никто не стал чинить, конечно). В 4:17 — шорох. Шлёпанье босых ног по паркету. В 4:19 — кровать скрипит, будто она села. В 4:20 — голос. Ровно. В точку.

«Доброе утро, бабочка».

У Глеба что-то дёрнулось в груди. Не от слов, от тона. Голос звучал... как отец. Вот именно. Как отец, которого у них, считай, не было. Голос продолжал говорить что-то тихо, нежно, и Маша отвечала одним словом. «Да». Пауза. Долгая. «Да».

Да на что?

Утро следующего дня. Она в душе. Телефон на кровати, незаблокированный — повезло ему или она перестала бояться, или ей уже всё стало равнодушно. Telegram. Чат без названия. Аватарка — кит. Двадцать три участника. Ники странные: бабочки, киты, ангелы, просто цифры вместо имён.

Он листал, листал, руки — не подрагивали, тряслись, честно говоря, тряслись как в лихорадке. Аудиосообщения. Десятки. Голос тот же, ровный, тёплый, от которого по спине скребло что-то острое, мелкое, с зубами.

«Задание 1: проснись в 4:20. Ты не такая, как они. Ты особенная. Они не понимают. Я — понимаю».

Маша ответила стикером. Бабочка.

«Задание 4: нарисуй на руке. Это наш знак. Не показывай никому».

«Задание 8: стой на краю ванны и считай до ста. Не бойся. Я с тобой».

Он проматывал, и в горле нарастало что-то горячее — не ком, не рвота, а злость; чёрная, густая, от которой в глазах темнело, всё плыло.

«Задание 14: выйди на крышу. Постой на краю. Сфотографируй небо внизу. А тебе слабо?»

Она отправила фото. Двор сверху. Их двор. Лавочка со слезающей краской, качели — Машины качели, ему смешно было называть их так в её возрасте, — девять этажей. Фото чёткое, руки не дрожали, стоп, как это возможно?

«Задание 19: скоро. Ты готова? Они не заслуживают тебя. Мир слишком грязный для бабочек».

Маша написала: «Я готова».

Вчера. Вчера это было.

Он уронил телефон. Поднял. Пальцы скользнули, пот или слёзы, кто знает, проматал дальше. Последнее, два часа назад, 4:20 утра: «Сегодня. Оставь знак. Кулон — в левую. И лети, бабочка».

Машин кулон. Серебряный полумесяц, бабушкин, старый, дешёвый; она не снимала его три года, даже в ванну, даже на физкультуру. От цепочки оставались зеленоватые полосы на шее, но Маше плевать было — бабушкин значит, бабушкин.

Прихожая.

Влетел, споткнулся о порог (чёртов порог, мать говорила — спилить, отец кивал, никто не пилил его, конечно). Обувь. Её осенние ботинки. Домашние тапки с пожёванными задниками. Школьные туфли.

Белых кед нет.

Он побежал. Лестница. Девятый этаж, десятый, технический — железная дверь нараспашку, замок сломан давно, петли ржавые, краска советская, зелёная, сколотая. Дверь визжит, когда он толкнул, или это визжало у него внутри, разницы нет.

Крыша.

Гравий серый, мелкий, впечатывается в подошвы. Следы. Маленькие, тридцать шестой, ёлочка протектора. Те самые кеды, которые он помог выбрать в сентябре; она крутилась перед зеркалом, смотрела на свои ноги, а он сказал «бери белые, чёрные скучные» — и она взяла белые. Следы ровные, от двери прямо к краю, как по линейке. Не петляя.

У парапета — кеды.

Стоят аккуратно, носками к краю, белые, чистые, шнурки заправлены внутрь. В левой — серебряный полумесяц. Цепочка свёрнута спиралью, бережно, как будто человек не торопился. Как будто это было важно.

Записки нет.

Глеб перегнулся через парапет и остановился. Ноги стали чужими, он сел прямо на гравий, спиной к парапету, уставился в небо. Февральское, голубое, резкое, без облаков. Где-то внизу звук. Сирена, может быть. Или птица. Или ничего — в ушах гудело так громко, что разницы не было.

Минуту сидел. Или дольше. Или секунду — время странное, неправильное.

Телефон. Его телефон. В кармане завибрировал. Потом ещё раз. Telegram.

Неизвестный контакт. Аватарка — кит.

Аудиосообщение.

Он нажал. Не нажать не мог, пальцы тупые, мокрые, чужие, ткнулись в треугольник.

Голос. Тот самый. Ровный. Мягкий. Тёплый. Заботливый. Голос, который знает, как ломать людей.

«Ну что, Глеб. Наверное, сейчас очень больно. Я понимаю. Я единственный, кто понимает».

Пауза.

«А тебе слабо?»

Алия встретила Тимура в июне. Или он встретил её — черт её знает. Сначала мессенджер: сообщения, какие-то мемы, голосовые по три минуты, потом звучавшие как исповедь. Потом реальная кофейня на Маросейке, где-то между туристами и завсегдатаями. И потом его рука на её запястье. Тёплая. Ненормально тёплая. Как будто он минуту назад прижимал ладони к огню.

Он говорил тихо. Шёпотом, почти. И почему-то вокруг него сразу становилось тихо — как будто люди откуда-то это чувствовали. Алия (девчонка с двумя недоконченными универами, с манией перепроверять любую информацию, даже собственные ощущения) просто... поплыла. Неудачное слово, но других нет.

Через неделю думала о нём каждые сорок минут. Через три — может быть, каждые пять, может быть, чаще. Мать спрашивала по телефону: «Ты в порядке?» Алия смеялась. Да, в порядке. Конечно в порядке.

Но.

Был один момент. Не момент, а просто... ощущение. Как зуд под кожей, в том месте, которое ты не можешь почесать, если пытаешься, только сильнее начинает чесаться.

Первое — запах. Тимур пах дымом. Не табаком; курить он не курил. Чем-то другим: сладко-густым, как от костра, когда туда забросили яблочные ветки, половину сентября. Сначала она подумала — ладан, какая-нибудь мода на пало санто, хипстерская дурь, как на Маросейке в каждом втором кафе. Потом заметила: дым впитался в его одежду, в кожу, даже в волосы — тот запах, который не уходит. Она прижималась к его шее. И думала одновременно: странно это. И: ничего себе, как хорошо.

Второе — с голубикой. Это было глупо. Смешно даже. Но Алия обожала голубику. Покупала стаканчики на рынке, мыла их дома, ставила на стол, ела прямо горстями, чтобы язык стал фиолетовым. Фиолетовый язык. Детское удовольствие. Тимур никогда не трогал. Она спросила один раз, потом второй. Он улыбнулся:

— Нельзя.

— Это аллергия?

— Нельзя.

Улыбка осталась. Глаза нет. Они стали такие — как два камня на дне неглубокого ручья: гладкие, закрытые, совсем чужие. Алия решила больше не спрашивать.

* * *

В июле она нашла в букинистическом толстый том про инквизицию. «Молот ведьм и его наследие», что-то в этом роде. Полтинник рублей. Читала на балконе. Пила чай. Забыла про чай. Обычное дело — она всегда забывала про чай. В чашке лежал разбухший пакетик «Гринфилда», и ей было лень его вытаскивать.

Вечером пришёл Тимур. Увидел книгу. Взял её. Повертел в руках.

— Интересуешься?

— Ну... историей, — сказала она.

Он раскрыл на случайной странице. Там было про аутодафе. Гравюра: фигуры привязаны к столбам, огонь, люди смотрят. Тимур смотрел долго. Тридцать секунд. Может, минута — не считала же. Потом:

— Они не понимали главного. Это не наказание. Это дар.

Произнёс как обычное слово. «Завтрак». «Вторник». Просто слово.

— Дар? — переспросила она.

— Огонь очищает. — Закрыл книгу. Положил. — Ты голодная?

Она пошла с ним. В голове — одно слово: «дар». Но Тимур уже рассказывал про коллегу, который утопил ноутбук в фонтане, и момент испарился. Как синяк, который никогда и не было, или просто не хотелось видеть.

* * *

Собака появилась в августе.

Алия шла от метро одна — Тимур был на каком-то «собрании» (он часто ходил на эти собрания; о них ничего не рассказывал; она научилась не спрашивать). Возле подъезда сидел пёс. Небольшой. Рыжеватый. С такой морской печалью в морде, что хотелось сесть рядом прямо на асфальт и заплакать. Один глаз слезился. Не скулил, не вилял хвостом — просто сидел и смотрел. И в этом взгляде было... невыносимо. Не жалость к себе. К ней. Жалость к ней.

Она присела, протянула руку. Пёс отвернулся. Не убежал — просто отвернулся. Как человек, которому уже нечего говорить.

В «Магните» купила сосиску. Положила перед ним. Не тронул. Утром сосиска была на месте. Пёс исчез.

* * *

Двадцать третьего августа (потом она проверила по переписке) Тимур в первый раз привёл её к «своим».

За сорок километров от Тулы. Что-то вроде бывшей турбазы. За поворотом, за берёзами, за забором из волнистого железа. Внутри пахло деревом и дымом. В большой комнате сидело человек пятнадцать. Или двадцать. Обычные люди: женщина лет пятидесяти в льняном платье, парень с татуировками по руке, девочка-подросток с брекетами. Совершенно обычные.

На стене висел флаг. Белый. С оранжевым символом — капля или пламя, кто разберёт. Под ним деревянные буквы: «Пламень Господень».

Алия подумала: секта. Потом: не будь такой снобкой, послушай сначала.

Мужчина в белой рубашке — худой, лысый, с голосом, который обволакивал как мёд, как тёплый воздух над костром, — говорил о теле как о клетке, о духе, который рвётся вверх, к свету. Банальность. Она слышала подобное в десяти паблик-каналах и двух дешёвых книжках серии «Помоги себе сам». Но потом включили музыку. С телефона, через портативную колонку. И всё стало другим.

«Издалека виден пожар, мы сжигаем нас дотла...»

Голос из колонки — молодой, надрывный, почти истошный — пел, как будто его рвало изнутри. «Собирайте хоровод, наш создатель к нам идёт. Выше неба наш костёр, наши наряды ярче всего...»

Люди встали. Взялись за руки. Тимур потянул её — она встала тоже, на автопилоте, как во сне, когда тело несёт, а ты смотришь на себя со стороны.

«Принимайте этот дар, этот дом построил я. Мы сжигаем нас дотла. Мы сжигаем нас дотла».

Раскачивались. С закрытыми глазами. Улыбки одинаковые. Блаженные, как у людей под анестезией. Девочка с брекетами одновременно плакала и улыбалась. У наставника на запястьях — Алия заметила это только сейчас — ожоги. Старые, грубые, розовые, как расплавленный пластик.

Она вышла на крыльцо. Руки тряслись. Не курила четыре года. Но сигарету взяла у парня с рукавом, затянулась так, что едва не закашлялась до рвоты.

— Первый раз?

— Да.

— Привыкнешь потом. — Он показал ладони. На обеих ожоги. — Главное не бояться. Огонь — не враг.

* * *

В сентябре Алия прочитала новость. Маленькая заметка в региональном паблике, между рекламой шаурмы и прогнозом: «В Саратовской области найдены тела четырёх человек со следами самосожжения. Вероятно, члены религиозной организации». Без деталей. Без названия. Сто двенадцать просмотров. Всё.

Показала Тимуру.

Прочитал. Убрал телефон.

— Бедные они.

— Тебя это не пугает?

— Они ошиблись. Сделали это одни. Без наставника. Без подготовки. — Помолчал. — Как ребёнок, полезший к розетке.

— Подготовки? — Рот стал сухой, как будто язык оклеили наждачкой.

— Алия. — Он взял её руку. Тёплая. Все такая же тёплая. — Не забивай голову.

Она старалась не забивать. Голова забивалась сама.

* * *

В октябре полезла в его куртку за зажигалкой — не искала, честно — и нашла листок. Сложенный. Список. Двенадцать имён, написанных мелким почерком, ровно. Рядом с каждым дата.

Одна дата: 1 ноября.

Её имени не было в списке.

Имя Тимура — было. Третьим.

Листок пах дымом.

Она положила его обратно. Застегнула молнию. На кухню. Чай. Чай остыл. На столе стаканчик голубики, немытый; ягоды помялись, сок вышел — фиолетово-чёрный, густой. Она ела голубику. Думала. Медленно. Очень медленно, как проваливаются сквозь тонкий лёд, когда ты уже слышишь треск.

Первого ноября — двадцать три дня.

За окном дождь. Третий день подряд.

Телефон. Искала «Пламень Господень» — ничего. «Секта самосожжение» — статьи, но не то. «Община огонь очищение» — форум, забанен. Ютуб выплюнул видео: размытое лицо, белая рубашка, медовый голос.

«...тело — хворост. Дух — искра. Когда хворост горит, искра летит вверх. Это не конец. Это начало...»

Двести тридцать просмотров. Комментариев нет.

Закрыла крышку.

На улице под фонарём сидел рыжий пёс. Тот самый. Смотрел в окно. На неё. Один глаз слезился. Морда такая же печальная. Первой отвернулась она.

* * *

Она не ушла.

Вот это её потом не отпускало — ночью, на кухне, над чаем, который остыл. Она — умная, скептичная, с привычкой перепроверять любую инфу — не ушла. Не позвонила в полицию. Не поговорила с матерью. Не бросила его.

Вместо этого первого ноября поехала на турбазу.

Холодно было. Берёзы облетели. Гофролист забора потемнел, отсырел. Во дворе горел костёр — большой, в рост человека, сложенный красиво, аккуратно. Двенадцать человек вокруг. Белые рубашки. Улыбки одинаковые. Из колонки та же песня, на повторе, снова:

«Мы сжигаем нас дотла. Мы сжигаем нас дотла».

Тимур стоял ближе всех к огню. Лицо спокойное, красивое; отсветы прыгали по скулам, живые, словно отдельная от него жизнь. Алию заметил. Улыбнулся ей. Протянул руку.

— Пошли.

— Тимур...

— Пошли. Не бойся же. Это не больно. Только секунду. Потом — свет.

К костру подошёл наставник. Обернулся. Руки поднял. На запястьях — ожоги; блестели, как лак на ногтях.

— Собирайте хоровод, — сказал он тихо. — Наш создатель идёт.

Двенадцать человек взялись за руки. Шагнули к огню. Ещё шаг. Жар ударил в лицо — сухой, злой, и губы сразу потрескались, как краска на старой раме. Алия стояла в пяти метрах. Ноги приросли к земле. Крикнуть хотела — горло схлопнулось, как пустая перчатка в кулаке.

Тимур шагнул ещё раз.

Рубашка задымилась.

Закричала Алия — не слова, просто звук, рваный, как дёрганная ткань, — бросилась, схватила его за руку. Горячую. Раскалённую. Дёрнула на себя. Вырвался легко. Словно она — ребёнок, а ему надоела игра.

— Не мешай. — Голос ласковый. Терпеливый. — Это дар, Алия. Дар.

Он шагнул в костёр.

* * *

Остальное — клочками. Фотографии, разорванные, неправильно сложенные. Сирены. Запах — тот самый, от которого потом рвало четыре раза в кустах, до жёлтой горечи, до слёз. Допросы какие-то. Психолог с усталыми глазами, пятно кофе на манжете. Мать из Казани, ночной поезд. Заголовки в газетах: «Под Тулой массовое самосожжение: погибли 8, пострадали 4». Восемь из двенадцати. Четверо не дошли — испугались, отпрянули; обожжены, но живы.

Наставник дошёл.

Тимур дошёл.

* * *

Ноябрь. Декабрь. Январь.

На кухне Алия. Чай остыл — давно, может, часа два назад, может, час (не считала же). Не пьёт. Голубика в стаканчике; покупает по привычке, не ест. Ягоды темнеют, сок пускают, и она смотрит, как фиолетовое пятно расползается по подложке.

В наушниках — песня. Та самая. По двадцать раз в день, может, больше. Не может отключить. Не хочет.

«Издалека виден пожар, мы сжигаем нас дотла...»

За окном — фонарь. Под фонарём — пёс рыжий. Морда грустная. Один глаз слезится.

Смотрит на свои руки. На левой ладони — ожог. Там, где Тимура схватила. Зажил криво, бугристо. Розовый воск. Как у наставника. Как у парня с тату.

Медленно думает; очень медленно, как сквозь лёд проваливаются мысли:

«Это не больно. Только секунду. А потом — свет».

Пёс под фонарём поднялся и ушёл.

Чай остывает.

Артём в половине первого переместился на кухню. Спальня — там спала Лена. Она давно перестала спрашивать, почему он сидит за ноутбуком до утра. Перестала спрашивать, значит, перестала ждать. Он старается об этом не думать.

На столе лежит всё: ноутбук, кофе остывший, наушники с шумоподавлением. До дедлайна семь часов. Баг, который он не может найти, третий день его ловит. Тимлид уже дважды спросил, «всё ли в порядке»—тем голосом, что означает только одно: нет, ничего не в порядке.

Надел наушники, запустил белый шум, уставился в код.

Голос вышел из шипения, как снимок из тумана. Мягкий, мужской, с хрипотцой, будто человек только что горячий чай пил.

— Строка четыреста двенадцать. Посмотри на условие в цикле.

Артём замер. Медленно снял наушники. Кухня молчит: гудение холодильника, тиканье часов, больше ничего. Переворачивал наушники в руках—беспроводные, закрытого типа. Никакого радио они ловить не могли.

Надел обратно. Белый шум шелестел как обычно.

Открыл файл. Строка 412. Вложенный цикл, условие выхода. Баг был там—пропущенный оператор сравнения, один символ, но вся логика летит.

Артём откинулся на стуле. Совпадение. Подсознание подсказало, оформив это в галлюцинацию. Он читал о таком. Три ночи без сна, кофе вместо ужина. Ничего удивительного.

Исправил код, запустил тесты. Зелёное. Всё зелёное.

— Видишь, — сказал голос. — Я же говорил.

Наушники на этот раз остались на месте. Сердце колотилось, но пальцы на клавиатуре были неподвижны.

— Ты не спросишь, кто я? — голос звучал чуть насмешливо, но беззлобно. Как старый знакомый. — Обычно спрашивают.

— Я устал, — сказал Артём вслух и тут же почувствовал себя идиотом. На кухне, в час ночи, разговаривает с наушниками.

— Я знаю, что ты устал. Именно поэтому я здесь.

Закрыл ноутбук. Снял наушники. Пошёл спать. Долго лежал и слушал—не раздастся ли голос без наушников. Не раздался.

* * *

На следующий день ревью прошло без замечаний. Тимлид кивнул: «Вот так и надо». Артём промолчал. Весь день посматривал на наушники на столе, как на закрытую коробку, в которой что-то шевелится.

Вечером дома надел их. Просто проверить. Белый шум, лоу-фай, тишина. Ничего.

Выдохнул. Конечно. Усталость, недосыпание, стресс.

— Не стоит идти к врачу, — сказал голос. — Выпишет антидепрессанты, потеряешь концентрацию, через два месяца уволят. Я видел этот сценарий.

Артём стиснул край стола.

— Чего ты хочешь?

— Помочь. Правда. Ничего не прошу взамен.

— Так не бывает.

— Бывает, — голос улыбнулся. Артём не мог объяснить, как услышал улыбку, но услышал отчётливо. — Пока ничего не прошу. Потом, может быть, попрошу о пустяке.

— Каком?

— Таком, что ты и не заметишь.

Снял наушники. Руки чуть дрожали.

* * *

Прошла неделя. Голос появлялся ровно в час ночи. Никогда не кричал, не настаивал. Просто подсказывал.

Сначала—по работе. Артём стал выдавать код такого качества, что тимлид обратил внимание, потом и технический директор. Затем—по жизни. «Спроси Лену про её проект. Она ждёт, что ты спросишь.» Спросил. Лена удивлённо подняла глаза, потом рассказывала целый час, и вечер впервые за месяцы стал тёплым.

— Ты читаешь мысли? — спросил Артём однажды.

— Нет. Я просто вижу чуть дальше, чем ты. Как человек на горе видит дальше того, кто стоит в долине.

— Что ты такое?

Пауза. Белый шум шелестел.

— Скажем так: я—тот, кого неправильно описали в старых книгах.

Артём не стал уточнять. Не хотел знать. Потому что знание означало бы выбор, выбор—отказ. А отказываться было уже поздно.

Привык. Привык засыпать после часовых бесед с голосом. Привык к тому, что жизнь налаживалась—не чудесным образом, а естественно, шаг за шагом. Повышение. Отношения с Леной. Даже здоровье лучше—голос подсказал насчёт колена, упражнения простые.

Пустяк пришёл на третью неделю.

— Твой коллега Дима отправил резюме конкурентам, — сказал голос будничным тоном. — Собирается уйти и забрать клиентскую базу. Если ты перешлёшь его переписку руководству, его уволят, а ты получишь его должность.

— Откуда ты знаешь про его переписку?

— Я знаю всё, что проходит через провода, Артём.

— Это донос.

— Это правда. Он действительно крадёт базу. Ты просто расскажешь то, что есть.

Артём промолчал. Дима был нормальным парнем. У него дочка, ипотека. Но он действительно экспортировал базу—Артём и сам замечал.

Отправил письмо тимлиду. Диму вызвали на разговор. Через неделю его стол был пуст.

Голос не сказал спасибо. Продолжил подсказывать. Но в белом шуме между словами Артёму чудилось новое—потрескивание, как от далёкого костра.

* * *

Просьбы приходили раз в неделю. Небольшие. Логичные. Каждая—объяснимая, оправданная, почти справедливая.

«Позвони маме, скажи, что приедешь, а потом отмени—ей полезно привыкнуть к разочарованию, слишком она зависит от тебя.»

«Не говори Лене про премию. Отложи деньги отдельно. Они тебе понадобятся.»

«Твоему соседу снизу стоит узнать, что его жена задерживается не на работе.»

Каждый раз Артём говорил себе: это разумно. Это правильно. Это логично.

Каждый раз мир вокруг становился чуть холоднее.

* * *

В начале второго месяца Артём заметил: не может работать без наушников. Не из-за шума—в квартире тихо. Просто не может думать. Мысли расползаются, и только голос собирает их обратно.

Однажды ночью проснулся. Наушники у него на голове. Не помнит, как надел.

— Ты разговариваешь во сне, — сказал голос. — Раньше не делал. Я решил побыть рядом.

— Мне это не нравится.

— Тебе многое не нравилось. Работа не нравилась—помог. Одиночество—помог. Бессилие—помог. А что не нравится сейчас?

— Что я не могу тебя выключить.

Тишина. Длинная, как коридор без дверей.

— Попробуй, — сказал голос.

Артём снял наушники. Положил на тумбочку. Сел на кровати. Рядом спала Лена, повернувшись к стене.

Тишина стояла минуту. Две. Три.

Потом из наушников, лежащих на тумбочке, раздался тихий, едва слышный шёпот:

— Я буду ждать.

* * *

Артём не надевал наушники три дня. На четвёртый у него не собрался код. На пятый Лена сказала, что ей нужно «поговорить». На шестой тимлид спросил, всё ли в порядке, тем самым тоном.

На седьмой Артём сидел на кухне в час ночи. Наушники лежали перед ним на столе. Смотрел на них, как смотрят на обрыв—не потому что хотят прыгнуть, а потому что чувствуют, как обрыв хочет, чтобы они прыгнули.

Надел наушники.

— С возвращением, — сказал голос. — У меня есть к тебе просьба.

— Какая?

— Большая. Но ты справишься.

Артём закрыл глаза. Кухонные часы показывали 01:01.

— Я слушаю, — сказал он.

И голос в наушниках улыбнулся.