Издалека виден пожар

Алия встретила Тимура в июне. Или он встретил её — черт её знает. Сначала мессенджер: сообщения, какие-то мемы, голосовые по три минуты, потом звучавшие как исповедь. Потом реальная кофейня на Маросейке, где-то между туристами и завсегдатаями. И потом его рука на её запястье. Тёплая. Ненормально тёплая. Как будто он минуту назад прижимал ладони к огню.

Он говорил тихо. Шёпотом, почти. И почему-то вокруг него сразу становилось тихо — как будто люди откуда-то это чувствовали. Алия (девчонка с двумя недоконченными универами, с манией перепроверять любую информацию, даже собственные ощущения) просто... поплыла. Неудачное слово, но других нет.

Через неделю думала о нём каждые сорок минут. Через три — может быть, каждые пять, может быть, чаще. Мать спрашивала по телефону: «Ты в порядке?» Алия смеялась. Да, в порядке. Конечно в порядке.

Но.

Был один момент. Не момент, а просто... ощущение. Как зуд под кожей, в том месте, которое ты не можешь почесать, если пытаешься, только сильнее начинает чесаться.

Первое — запах. Тимур пах дымом. Не табаком; курить он не курил. Чем-то другим: сладко-густым, как от костра, когда туда забросили яблочные ветки, половину сентября. Сначала она подумала — ладан, какая-нибудь мода на пало санто, хипстерская дурь, как на Маросейке в каждом втором кафе. Потом заметила: дым впитался в его одежду, в кожу, даже в волосы — тот запах, который не уходит. Она прижималась к его шее. И думала одновременно: странно это. И: ничего себе, как хорошо.

Второе — с голубикой. Это было глупо. Смешно даже. Но Алия обожала голубику. Покупала стаканчики на рынке, мыла их дома, ставила на стол, ела прямо горстями, чтобы язык стал фиолетовым. Фиолетовый язык. Детское удовольствие. Тимур никогда не трогал. Она спросила один раз, потом второй. Он улыбнулся:

— Нельзя.

— Это аллергия?

— Нельзя.

Улыбка осталась. Глаза нет. Они стали такие — как два камня на дне неглубокого ручья: гладкие, закрытые, совсем чужие. Алия решила больше не спрашивать.

* * *

В июле она нашла в букинистическом толстый том про инквизицию. «Молот ведьм и его наследие», что-то в этом роде. Полтинник рублей. Читала на балконе. Пила чай. Забыла про чай. Обычное дело — она всегда забывала про чай. В чашке лежал разбухший пакетик «Гринфилда», и ей было лень его вытаскивать.

Вечером пришёл Тимур. Увидел книгу. Взял её. Повертел в руках.

— Интересуешься?

— Ну... историей, — сказала она.

Он раскрыл на случайной странице. Там было про аутодафе. Гравюра: фигуры привязаны к столбам, огонь, люди смотрят. Тимур смотрел долго. Тридцать секунд. Может, минута — не считала же. Потом:

— Они не понимали главного. Это не наказание. Это дар.

Произнёс как обычное слово. «Завтрак». «Вторник». Просто слово.

— Дар? — переспросила она.

— Огонь очищает. — Закрыл книгу. Положил. — Ты голодная?

Она пошла с ним. В голове — одно слово: «дар». Но Тимур уже рассказывал про коллегу, который утопил ноутбук в фонтане, и момент испарился. Как синяк, который никогда и не было, или просто не хотелось видеть.

* * *

Собака появилась в августе.

Алия шла от метро одна — Тимур был на каком-то «собрании» (он часто ходил на эти собрания; о них ничего не рассказывал; она научилась не спрашивать). Возле подъезда сидел пёс. Небольшой. Рыжеватый. С такой морской печалью в морде, что хотелось сесть рядом прямо на асфальт и заплакать. Один глаз слезился. Не скулил, не вилял хвостом — просто сидел и смотрел. И в этом взгляде было... невыносимо. Не жалость к себе. К ней. Жалость к ней.

Она присела, протянула руку. Пёс отвернулся. Не убежал — просто отвернулся. Как человек, которому уже нечего говорить.

В «Магните» купила сосиску. Положила перед ним. Не тронул. Утром сосиска была на месте. Пёс исчез.

* * *

Двадцать третьего августа (потом она проверила по переписке) Тимур в первый раз привёл её к «своим».

За сорок километров от Тулы. Что-то вроде бывшей турбазы. За поворотом, за берёзами, за забором из волнистого железа. Внутри пахло деревом и дымом. В большой комнате сидело человек пятнадцать. Или двадцать. Обычные люди: женщина лет пятидесяти в льняном платье, парень с татуировками по руке, девочка-подросток с брекетами. Совершенно обычные.

На стене висел флаг. Белый. С оранжевым символом — капля или пламя, кто разберёт. Под ним деревянные буквы: «Пламень Господень».

Алия подумала: секта. Потом: не будь такой снобкой, послушай сначала.

Мужчина в белой рубашке — худой, лысый, с голосом, который обволакивал как мёд, как тёплый воздух над костром, — говорил о теле как о клетке, о духе, который рвётся вверх, к свету. Банальность. Она слышала подобное в десяти паблик-каналах и двух дешёвых книжках серии «Помоги себе сам». Но потом включили музыку. С телефона, через портативную колонку. И всё стало другим.

«Издалека виден пожар, мы сжигаем нас дотла...»

Голос из колонки — молодой, надрывный, почти истошный — пел, как будто его рвало изнутри. «Собирайте хоровод, наш создатель к нам идёт. Выше неба наш костёр, наши наряды ярче всего...»

Люди встали. Взялись за руки. Тимур потянул её — она встала тоже, на автопилоте, как во сне, когда тело несёт, а ты смотришь на себя со стороны.

«Принимайте этот дар, этот дом построил я. Мы сжигаем нас дотла. Мы сжигаем нас дотла».

Раскачивались. С закрытыми глазами. Улыбки одинаковые. Блаженные, как у людей под анестезией. Девочка с брекетами одновременно плакала и улыбалась. У наставника на запястьях — Алия заметила это только сейчас — ожоги. Старые, грубые, розовые, как расплавленный пластик.

Она вышла на крыльцо. Руки тряслись. Не курила четыре года. Но сигарету взяла у парня с рукавом, затянулась так, что едва не закашлялась до рвоты.

— Первый раз?

— Да.

— Привыкнешь потом. — Он показал ладони. На обеих ожоги. — Главное не бояться. Огонь — не враг.

* * *

В сентябре Алия прочитала новость. Маленькая заметка в региональном паблике, между рекламой шаурмы и прогнозом: «В Саратовской области найдены тела четырёх человек со следами самосожжения. Вероятно, члены религиозной организации». Без деталей. Без названия. Сто двенадцать просмотров. Всё.

Показала Тимуру.

Прочитал. Убрал телефон.

— Бедные они.

— Тебя это не пугает?

— Они ошиблись. Сделали это одни. Без наставника. Без подготовки. — Помолчал. — Как ребёнок, полезший к розетке.

— Подготовки? — Рот стал сухой, как будто язык оклеили наждачкой.

— Алия. — Он взял её руку. Тёплая. Все такая же тёплая. — Не забивай голову.

Она старалась не забивать. Голова забивалась сама.

* * *

В октябре полезла в его куртку за зажигалкой — не искала, честно — и нашла листок. Сложенный. Список. Двенадцать имён, написанных мелким почерком, ровно. Рядом с каждым дата.

Одна дата: 1 ноября.

Её имени не было в списке.

Имя Тимура — было. Третьим.

Листок пах дымом.

Она положила его обратно. Застегнула молнию. На кухню. Чай. Чай остыл. На столе стаканчик голубики, немытый; ягоды помялись, сок вышел — фиолетово-чёрный, густой. Она ела голубику. Думала. Медленно. Очень медленно, как проваливаются сквозь тонкий лёд, когда ты уже слышишь треск.

Первого ноября — двадцать три дня.

За окном дождь. Третий день подряд.

Телефон. Искала «Пламень Господень» — ничего. «Секта самосожжение» — статьи, но не то. «Община огонь очищение» — форум, забанен. Ютуб выплюнул видео: размытое лицо, белая рубашка, медовый голос.

«...тело — хворост. Дух — искра. Когда хворост горит, искра летит вверх. Это не конец. Это начало...»

Двести тридцать просмотров. Комментариев нет.

Закрыла крышку.

На улице под фонарём сидел рыжий пёс. Тот самый. Смотрел в окно. На неё. Один глаз слезился. Морда такая же печальная. Первой отвернулась она.

* * *

Она не ушла.

Вот это её потом не отпускало — ночью, на кухне, над чаем, который остыл. Она — умная, скептичная, с привычкой перепроверять любую инфу — не ушла. Не позвонила в полицию. Не поговорила с матерью. Не бросила его.

Вместо этого первого ноября поехала на турбазу.

Холодно было. Берёзы облетели. Гофролист забора потемнел, отсырел. Во дворе горел костёр — большой, в рост человека, сложенный красиво, аккуратно. Двенадцать человек вокруг. Белые рубашки. Улыбки одинаковые. Из колонки та же песня, на повторе, снова:

«Мы сжигаем нас дотла. Мы сжигаем нас дотла».

Тимур стоял ближе всех к огню. Лицо спокойное, красивое; отсветы прыгали по скулам, живые, словно отдельная от него жизнь. Алию заметил. Улыбнулся ей. Протянул руку.

— Пошли.

— Тимур...

— Пошли. Не бойся же. Это не больно. Только секунду. Потом — свет.

К костру подошёл наставник. Обернулся. Руки поднял. На запястьях — ожоги; блестели, как лак на ногтях.

— Собирайте хоровод, — сказал он тихо. — Наш создатель идёт.

Двенадцать человек взялись за руки. Шагнули к огню. Ещё шаг. Жар ударил в лицо — сухой, злой, и губы сразу потрескались, как краска на старой раме. Алия стояла в пяти метрах. Ноги приросли к земле. Крикнуть хотела — горло схлопнулось, как пустая перчатка в кулаке.

Тимур шагнул ещё раз.

Рубашка задымилась.

Закричала Алия — не слова, просто звук, рваный, как дёрганная ткань, — бросилась, схватила его за руку. Горячую. Раскалённую. Дёрнула на себя. Вырвался легко. Словно она — ребёнок, а ему надоела игра.

— Не мешай. — Голос ласковый. Терпеливый. — Это дар, Алия. Дар.

Он шагнул в костёр.

* * *

Остальное — клочками. Фотографии, разорванные, неправильно сложенные. Сирены. Запах — тот самый, от которого потом рвало четыре раза в кустах, до жёлтой горечи, до слёз. Допросы какие-то. Психолог с усталыми глазами, пятно кофе на манжете. Мать из Казани, ночной поезд. Заголовки в газетах: «Под Тулой массовое самосожжение: погибли 8, пострадали 4». Восемь из двенадцати. Четверо не дошли — испугались, отпрянули; обожжены, но живы.

Наставник дошёл.

Тимур дошёл.

* * *

Ноябрь. Декабрь. Январь.

На кухне Алия. Чай остыл — давно, может, часа два назад, может, час (не считала же). Не пьёт. Голубика в стаканчике; покупает по привычке, не ест. Ягоды темнеют, сок пускают, и она смотрит, как фиолетовое пятно расползается по подложке.

В наушниках — песня. Та самая. По двадцать раз в день, может, больше. Не может отключить. Не хочет.

«Издалека виден пожар, мы сжигаем нас дотла...»

За окном — фонарь. Под фонарём — пёс рыжий. Морда грустная. Один глаз слезится.

Смотрит на свои руки. На левой ладони — ожог. Там, где Тимура схватила. Зажил криво, бугристо. Розовый воск. Как у наставника. Как у парня с тату.

Медленно думает; очень медленно, как сквозь лёд проваливаются мысли:

«Это не больно. Только секунду. А потом — свет».

Пёс под фонарём поднялся и ушёл.

Чай остывает.