Лента контента

Каждую ночь — один и тот же сон. Терраса с видом на город огней. Бокал вина, который я никогда не пью. И он — мужчина без лица, чьи губы я знала лучше, чем своё отражение.

«Найди меня», — шептал он перед пробуждением. — «Времени осталось мало».

А потом — телефонный звонок от нотариуса. Я унаследовала квартиру в Праге. От человека, которого никогда не знала.

***

Квартира была на последнем этаже старого дома в Малой Стране. Узкая лестница, скрипучие ступени, запах старых книг и чего-то пряного — корицы? сандала?

Ключ повернулся в замке с мягким щелчком.

Я застыла на пороге.

Терраса. Вид на город огней. Те же перила, тот же угол, то же кресло, в котором я сидела каждую ночь во сне.

— Ты узнала это место, — произнёс голос за моей спиной.

Я развернулась так резко, что едва не упала.

Он стоял в дверях спальни — высокий, тёмноволосый, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. И лицо — лицо, которого я никогда не видела в снах, но которое знала. Знала, как знают стихи, выученные в детстве. Знала каждую линию, каждую тень.

— Кто ты?

— Тот, кто звал тебя, — сказал он. — Тот, кто ждал. Тот, кто помнит.

Он шагнул ближе, и воздух между нами загустел.

— Помнит что?

— Всё. — Его глаза — тёмно-зелёные, как бутылочное стекло — смотрели так, будто он видел сквозь меня. — Нашу первую встречу на балу в Вене. Нашу последнюю ночь в Париже. Твоё лицо в момент, когда ты умирала у меня на руках — в третий раз.

***

Его звали Максим. Или так его звали сейчас — он менял имена как перчатки.

Мы сидели на террасе, и он рассказывал историю, в которую невозможно было поверить — но которая объясняла каждый мой сон.

— Мы связаны, — говорил он, и луна отражалась в его бокале с вином. — Не знаю, кто или что нас связало. Может быть, мы были так сильно влюблены в одной из жизней, что эхо докатилось до всех остальных. Может быть, это проклятие. Может быть — благословение.

— Сколько раз мы встречались?

— Семь. — Он отвёл взгляд. — Семь раз я находил тебя. Семь раз мы были вместе. И семь раз...

Он замолчал.

— Я умирала, — закончила я за него. — В снах — я всегда падаю в темноту в конце.

— Не ты одна. — Он закатал рукав, и я увидела шрамы — белые полоски поперёк запястья, одинаковые, ровные. — Семь раз. Я не мог жить без тебя. Буквально.

— Тогда почему ты позвал меня снова? — Мой голос дрожал. — Если каждый раз заканчивается трагедией...

— Потому что в этот раз есть шанс. — Он наклонился ко мне, и я почувствовала жар его тела. — Я искал способ разорвать цикл. Столетиями искал. И нашёл.

***

Он достал из кармана медальон — старый, потемневший от времени. На крышке была выгравирована дата: 1824.

— Год нашей первой встречи, — сказал он. — Внутри — прядь твоих волос. Моих. И капля крови — смешанной.

— Это... ритуал?

— Связь. — Он открыл медальон, и я увидела две пряди — светлую и тёмную, переплетённые навечно. — Каждый раз, когда мы умирали, связь становилась сильнее. Теперь она достаточно крепка, чтобы удержать нас.

— Удержать от чего?

— От смерти.

Он поднялся и протянул мне руку.

— Если ты согласишься — мы проведём ритуал завершения. Замкнём цикл. И тогда... тогда мы сможем состариться вместе. Впервые за двести лет.

— А если откажусь?

Его лицо помрачнело.

— Тогда история повторится. Может быть, через месяц. Может быть, через год. Но финал будет тем же.

***

Я встала. Подошла к нему. Взяла его лицо в ладони — то самое лицо, которого никогда не видела в снах, но которое знала всем телом.

— Покажи мне, — сказала я. — Покажи, что ты помнишь.

Он поцеловал меня — и я вспомнила.

Вена, 1824. Вальс под хрустальной люстрой. Его руки на моей талии, его шёпот на ухо: «Я нашёл тебя наконец».

Париж, 1871. Баррикады, дым, крики. Его лицо в свете пожара, когда он нёс меня через площадь. «Держись, любовь моя. Не уходи».

Москва, 1937. Стук в дверь среди ночи. Его глаза — последнее, что я видела. «Я найду тебя. Обещаю».

И ещё — и ещё — семь жизней, семь смертей, семь обещаний.

Мы оторвались друг от друга, задыхаясь.

— Я помню, — прошептала я. — Всё помню.

***

Ритуал был прост — проще, чем я ожидала. Свечи, медальон, несколько слов на языке, которого я не знала, но который срывался с губ естественно.

И кровь — капля моей, капля его, смешанные в серебряной чаше.

Когда последнее слово растаяло в воздухе, что-то изменилось. Я не могла сказать что — но мир стал... тяжелее. Плотнее. Настоящее.

— Всё? — спросила я.

Максим смотрел на меня с выражением, которого я не видела ни в одном из воспоминаний. Покой. Облегчение. Надежда.

— Теперь мы узнаем.

Он взял меня за руку — и рука была тёплой, живой, настоящей.

За окном Прага мерцала тысячей огней. На террасе шептал ветер.

А впереди была целая жизнь.

Впервые — целая.

***

Эпилог:

Я проснулась от солнца на лице. Рядом спал он — и не исчезал, не растворялся, не превращался в дым.

На тумбочке лежал медальон — теперь пустой.

И записка, которой не было вчера:

«Связь замкнута. Цикл завершён. Живите».

Почерк был незнакомым.

Или... был ли?

Я улыбнулась и прижалась к его плечу.

Некоторые загадки лучше оставить без ответа.

В антикварной лавке я нашла картину — женщина у окна, лунный свет на коже, незаконченное лицо. Художник умер в 1892 году, не успев её завершить.

Но на обороте холста было написано: «Для той, что придёт. Жди меня на маяке».

И координаты. Координаты острова, которого нет ни на одной карте.

***

Я купила картину, не торгуясь. Продавец смотрел на меня странно — но взял деньги и промолчал.

Дома я изучала холст часами. Техника была безупречной — золотистые блики на волосах, складки шёлкового платья, даже отражение луны в стекле. Но лицо женщины осталось пустым пятном — словно художник знал каждую деталь, кроме самой важной.

Я нашла его имя в архивах: Виктор Лунин, русский художник, эмигрировавший во Францию в 1880-х. Его работы висели в частных коллекциях, стоили целое состояние. Но эта картина — «Ожидание» — нигде не упоминалась.

Координаты на обороте вели в Баренцево море. Точка посреди воды, где не должно быть ничего.

Я заказала лодку.

***

Капитан высадил меня на острове за час до заката и уплыл, несмотря на мои деньги. Сказал — вернётся утром, раньше никак. Сказал — здесь не место для ночёвки.

Не объяснил почему.

Остров был крошечным — скалы, редкие деревья и маяк. Белая башня с потухшим огнём, обвитая плющом, как призрак из викторианского романа.

Я вошла внутрь.

Винтовая лестница привела меня наверх, в круглую комнату с панорамными окнами. Здесь было сухо и чисто — словно кто-то убирал совсем недавно.

А на стенах — картины.

Десятки картин. Сотни. Все — с женщинами. И все — без лиц.

Одна у камина. Одна в саду. Одна под дождём. Одна в бальном платье, одна обнажённая (целомудренно, художественно — но от этой наготы веяло такой тоской, что перехватывало горло).

И все — незаконченные.

На столе в центре комнаты лежала записная книжка. Кожа обложки потрескалась от времени, страницы пожелтели.

Я открыла её.

«3 мая 1889 года. Снова видел её во сне. Она смотрела на меня через толщу времени — я знаю, что она ещё не родилась. Но я чувствую её так ясно, что просыпаюсь с её запахом на подушке».

«17 августа 1890 года. Начал новую картину. У окна, лунный свет. Рука дрожит, когда пытаюсь нарисовать лицо — я вижу его во сне, но не могу перенести на холст. Как будто что-то запрещает».

«1 января 1892 года. Они говорят, я схожу с ума. Может быть. Но я знаю: она придёт. Она найдёт эти картины. Она поймёт».

Последняя запись была смазана, словно по ней текла вода.

«Если ты читаешь это — спустись в подвал. Я оставил тебе подарок».

***

Подвал маяка был погружён в темноту. Мой телефон высветил узкий проход, ведущий к каменной двери.

Она открылась от прикосновения.

За ней была комната — маленькая, идеально круглая. А в центре стояло зеркало в чёрной раме. Старое, тяжёлое, с тусклым стеклом.

Я подошла ближе.

Отражение дрогнуло — и я увидела не себя.

Мужчина. Тёмные волосы до плеч, измазанные краской пальцы, глаза — серые, как море за окном. Он смотрел на меня через стекло с выражением, от которого подкашивались ноги.

— Ты пришла, — сказал он, и голос доносился словно из-под воды. — Сто тридцать лет... Я ждал сто тридцать лет.

— Виктор?

Он улыбнулся — горько, нежно.

— Я не знал, как выглядит твоё лицо. Но я знал твою душу. Рисовал её снова и снова — в надежде, что ты узнаешь себя.

Моя рука сама потянулась к зеркалу. Стекло было тёплым под пальцами — тёплым и мягким, как вода.

— Что мне делать?

— У тебя есть выбор. — Его лицо помрачнело. — Уйти. Забыть. Жить своей жизнью — там, за морем, в своём времени. Или...

— Или?

Он прижал ладонь к стеклу с той стороны — ровно напротив моей.

— Или шагнуть ко мне. В моё время. Помочь мне закончить картину.

— И что тогда?

— Не знаю, — признался он. — Может быть, я наконец упокоюсь. Может быть, ты останешься в прошлом навсегда. Может быть, мы проживём целую жизнь — или исчезнем вместе. Я не могу обещать ничего.

***

За окном маяка кричали чайки. Солнце садилось, окрашивая море в багровый цвет.

Я смотрела на его лицо — лицо человека, который рисовал меня ещё до моего рождения. Который ждал больше века. Который создал целую галерею женщин без лиц — потому что моё лицо принадлежало будущему.

Стекло зеркала дрогнуло под моими пальцами. Потеплело. Начало пропускать руку.

— Тебе не обязательно, — сказал он, и в его голосе была мука. — Я ждал достаточно долго. Могу подождать ещё.

Я шагнула вперёд.

Зеркало приняло меня — как вода, как объятие, как возвращение домой.

По ту сторону его руки — тёплые, живые — обхватили меня. И последнее, что я почувствовала в своём времени — запах масляной краски и морской соли.

И голос, шепчущий на ухо:

— Теперь я могу закончить картину.

***

Утром капитан не нашёл меня на острове.

Но в комнате маяка появилась новая картина. Женщина у окна, лунный свет на коже.

И лицо — моё лицо — наконец завершённое.

Она улыбалась.

Антиквар протянул мне флакон, и его пальцы задрожали.

«Это невозможно», — прошептал он. — «Этому аромату триста лет. Его создали для одной женщины. Для той, что сводила с ума герцога Веронского».

Я открыла крышку. Жасмин, сандал, что-то горькое — и абсолютно, безошибочно знакомое. Мои духи. Те, что я ношу каждый день. Те, что мама подарила мне на совершеннолетие.

— Откуда он у вас? — спросила я, пытаясь унять дрожь в голосе.

Антиквар — высокий мужчина с серебристыми висками и глазами цвета штормового моря — смотрел на меня так, будто увидел призрак.

— Я искал его владелицу, — сказал он медленно. — Двадцать лет искал. А она сама пришла в мой магазин.

***

Его звали Марк, и его магазин древностей прятался в переулке, которого я раньше не замечала. Хотя живу в этом районе пять лет. Хотя прохожу здесь каждый день.

— Переулок появляется только для тех, кому нужно сюда попасть, — объяснил он позже, когда я спросила. — Не смотри на меня так. Я и сам не понимаю, как это работает.

В тот первый вечер он показал мне письмо. Пергамент рассыпался от прикосновения, но почерк — летящий, страстный — сохранился идеально.

«Моя единственная, моя погибель. Я узнаю тебя в любом воплощении — по запаху жасмина, по родинке на левом плече, по тому, как ты хмуришь брови, когда думаешь. Обещаю: я найду тебя. Даже если понадобится вечность».

Подпись стёрлась от времени.

— Кто это написал?

Марк молчал долго. Потом закатал рукав — на внутренней стороне предплечья темнел силуэт женщины. Старая татуировка, выцветшая.

— Герцог Веронский, — сказал он. — Или тот, кем он стал потом. Кем становится снова и снова.

— Вы?

Он покачал головой.

— Я только хранитель. Но я знаю, как его найти.

***

Он привёл меня в галерею, где я никогда не была. Полночь, пустые залы, картины смотрели со стен как живые.

— Вот, — сказал Марк и остановился у портрета.

Женщина в красном платье. Тёмные волосы, собранные в сложную причёску. Глаза — мои глаза. Родинка на левом плече — я машинально коснулась своего.

— Лукреция де Альберти, — прочитала я табличку. — Умерла в 1724 году. Причина смерти неизвестна.

Рядом висел мужской портрет. Художник изобразил его в полумраке, но глаза — глаза горели. Тёмные, с золотой искрой.

— Антонио Веронский, — сказал Марк. — Исчез в ту же ночь, что и она. Тело так и не нашли.

Я смотрела на портрет — и портрет смотрел на меня.

— Почему вы показываете мне это?

— Потому что он здесь. — Марк понизил голос. — Каждую полночь он приходит в эту галерею. Стоит у её портрета. И ждёт.

За моей спиной скрипнула половица.

***

Я обернулась.

Он был именно таким, как на портрете — только в современном пиджаке вместо камзола. Тёмные волосы, резкие скулы, губы, изогнутые в полуулыбке, от которой хотелось бежать и одновременно — шагнуть ближе.

— Триста лет, — произнёс он, и голос его был как виолончель — низкий, бархатный, опасный. — Триста лет я вдыхал этот запах в пустых комнатах и просыпался один.

Он шёл ко мне медленно, как хищник, который знает, что добыча не убежит.

— Я не... — начала я.

— Не помнишь? — Он остановился в шаге от меня. — Тело забывает. Но душа — никогда.

Его рука коснулась моей щеки — и я вспомнила.

Бальный зал, свечи, его шёпот на ухо. Тайные встречи в заброшенном крыле дворца. Его руки на моей талии, его губы на моей шее, его обещания — страшные, сладкие, невозможные.

И последняя ночь — яд в бокале, его крик, темнота.

— Я убила тебя, — прошептала я, и слёзы обожгли щёки. — Они заставили меня. Сказали, что ты еретик, что ты продал душу...

— Я продал её за тебя, — сказал он. — За возможность искать тебя вечно. И я нашёл.

Он притянул меня к себе — и поцелуй был как огонь, как падение, как возвращение домой после трёхсот лет изгнания.

***

Марк исчез. Галерея была пуста — только мы и портреты, которые больше не казались чужими.

— Что теперь? — спросила я, когда смогла дышать.

Он держал меня так, будто боялся, что я растаю.

— Теперь у нас есть выбор. — Его голос стал серьёзным. — Я могу отпустить тебя. Ты проживёшь обычную жизнь. Забудешь меня к утру — так работает это проклятие.

— Или?

— Или мы уйдём вместе. Туда, где время течёт иначе. Где наша история наконец может закончиться... или начаться заново.

Я посмотрела на портрет женщины, которой была — или буду. На его глаза, в которых горело пламя трёх столетий.

На часах пробило час ночи.

— Покажи мне, — сказала я и взяла его за руку.

За окнами галереи начал падать снег. В январе. В июле.

Но меня это уже не пугало.

«Интересы: долгие прогулки при луне, старинные книги, вечность».

Маргарита прочитала профиль трижды. Ни возраста, ни места работы, ни банальных фраз про «ищу свою половинку». Только три фотографии — на всех он смотрел прямо в камеру, и что-то в этих глазах цвета расплавленного золота не давало ей покоя.

Арсений. Без фамилии.

Она свайпнула вправо — и телефон обожёг ей пальцы. Буквально. Она отдёрнула руку, но на экране уже горело: «Match!»

Сообщение пришло мгновенно:

«Я ждал тебя очень долго, Рита».

Она замерла. Её профиль говорил «Маргарита». Ритой её называла только бабушка. Умершая три года назад.

«Откуда вы знаете это имя?» — напечатала она дрожащими пальцами.

«Я знаю много. Например, что сейчас ты сидишь у окна, за которым начинается дождь. Что пьёшь остывший чай. Что тебе одиноко так давно, что ты уже забыла, как это — быть по-настоящему с кем-то».

Маргарита посмотрела на окно. Первые капли ударили в стекло именно в этот момент.

«Это какой-то розыгрыш?»

«Нет. Это приглашение. Встретимся сегодня в полночь. Сквер у старой церкви. Ты знаешь какой».

Она знала. Церковь, где её крестили. Где отпевали бабушку. Место, которое она избегала годами.

«С чего мне туда приходить?»

«Потому что ты хочешь ответов. Потому что устала от серой жизни. Потому что где-то внутри ты всегда знала, что заслуживаешь большего. Чего-то... сверхъестественного».

Маргарита должна была удалить приложение. Позвонить в полицию. Сделать хоть что-то разумное.

Вместо этого в 23:45 она накинула пальто и вышла в дождь.

Сквер был пуст. Старые фонари горели мутным жёлтым светом, и церковь за ними казалась вырезанной из чёрной бумаги. Маргарита остановилась у скамейки, где когда-то сидела с бабушкой, и стала ждать.

Ровно в полночь колокол на церкви ударил — хотя она точно знала, что колокольня пустует уже двадцать лет.

Он появился из теней так, будто был их частью. Высокий, в длинном пальто, с лицом настолько красивым, что оно казалось нечеловеческим. Потому что не было.

«Ты пришла», — его голос был низким, бархатным, обволакивающим.

«Я сумасшедшая, что пришла».

«Нет. Ты храбрая. Это разные вещи».

Он подошёл ближе, и Маргарита почувствовала исходящий от него жар — как от камина в зимнюю ночь.

«Что ты такое?»

«То, у чего много имён. Демон — самое известное. Хотя и не самое точное».

«И что тебе нужно от меня?»

Он склонил голову, и в его золотых глазах отразились капли дождя.

«Компания. Разговор. Возможно — больше, если ты захочешь. Вечность — это очень долго, Рита. И очень одиноко».

«Демоны бывают одиноки?»

«Демоны бывают всем, чем бывают люди. Мы просто живём с этим дольше».

Он протянул ей руку — изящную, с длинными пальцами, на одном из которых поблёскивало кольцо с чёрным камнем.

«Прогуляемся?»

Она не должна была брать его руку. Но его пальцы оказались тёплыми и удивительно нежными, и когда их кожа соприкоснулась, по телу Маргариты пробежала волна — не страха, а чего-то похожего на узнавание.

«Мы встречались раньше?»

«В некотором смысле», — он повёл её по мокрой аллее, и дождь, казалось, обходил их стороной. — «Триста лет назад, в этом же городе. Ты была другой женщиной, с другим именем. Но глаза — те же».

«Ты говоришь о реинкарнации?»

«Я говорю о душах. Некоторые из них... притягивают. Твоя всегда притягивала меня. Каждый раз, когда ты возвращаешься, я нахожу тебя».

Они вышли к набережной. Река под ними была чёрной и гладкой, как зеркало.

«И что происходит, когда ты находишь меня?»

«По-разному», — в его голосе прозвучала древняя печаль. — «Иногда ты боишься и убегаешь. Иногда — остаёшься ненадолго. Один раз... один раз ты любила меня. До самого конца».

«Что случилось потом?»

«Люди смертны. Это их проклятие. И моё».

Он остановился и повернулся к ней. В лунном свете его лицо было бледным и прекрасным, как мраморная статуя.

«Я не прошу вечности, Рита. Не прошу твою душу. Я прошу только сейчас. Этот момент. Эту ночь. Позволь мне напомнить тебе, каково это — чувствовать».

Он наклонился к ней, и она чувствовала его дыхание — горячее, пахнущее дымом и специями.

«А если я скажу нет?»

«Тогда я исчезну. И буду ждать следующей встречи. Может, через сто лет».

Маргарита посмотрела в его золотые глаза — древние, полные тоски и надежды одновременно. Демон, который искал её сквозь века. Который ждал в дурацком приложении для знакомств, потому что так теперь ищут друг друга люди.

«Это безумие», — прошептала она.

«Лучшие вещи — безумны».

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Его губы были горячими и голодными, и когда он обнял её, мир вокруг вспыхнул золотым светом. Она видела картины из других жизней — себя в старинных платьях, его неизменного рядом, их руки, переплетённые в разных веках.

Когда поцелуй закончился, она дрожала.

«Это было...»

«Только начало», — он улыбнулся, и в этой улыбке было обещание тысячи ночей. — «Если хочешь».

Небо на востоке едва заметно посветлело. Скоро рассвет.

«Ты исчезнешь с солнцем?»

«Это сказки. Но мне нужно уйти. Ненадолго».

Он достал из кармана визитку — чёрную, с золотым номером телефона.

«Когда захочешь продолжить — позвони. Никакого Тиндера в следующий раз, обещаю».

Она взяла визитку, и та была тёплой.

«До встречи, Арсений».

«До встречи, Рита. В этой жизни или в следующей».

Он шагнул назад — и растворился в предрассветных тенях.

Маргарита осталась на набережной одна. В её кармане грелась визитка, на губах горел вкус чего-то древнего и запретного.

Она достала телефон и удалила Тиндер.

Она уже нашла то, что искала.