Лента контента

Три месяца он являлся мне каждую ночь. Мужчина без лица — вернее, с лицом, которое я не могла запомнить. Только глаза: серебристые, как расплавленная луна, и голос, от которого кожа покрывалась мурашками даже во сне.

«Ты снова пришла ко мне», — шептал он, хотя это я засыпала в своей постели, а просыпалась в его объятиях.

Психотерапевт говорила об осознанных сновидениях. Подруга — о подавленных желаниях. Я же чувствовала на коже его прикосновения ещё часами после пробуждения.

***

Всё началось после переезда в старую квартиру на Литейном. Высокие потолки, лепнина, окна во двор-колодец — и странное зеркало в спальне, которое прежние хозяева почему-то оставили. Антиквариат, сказал риелтор. Ценная вещь.

В первую ночь мне приснился бал. Я кружилась в вальсе с незнакомцем, и его ладонь на моей талии жгла сквозь ткань платья. Музыка смолкла, гости растворились в тумане, и мы остались одни посреди пустого зала.

«Наконец-то», — сказал он. — «Я ждал тебя так долго».

Я проснулась с бешено колотящимся сердцем и синяком на запястье — точно там, где он держал мою руку.

***

С каждой ночью сны становились всё более настоящими. Он показывал мне сады, которых не существует, и города, затонувшие века назад. Мы танцевали на краю обрыва, пили вино из бокалов тоньше паутины, и его губы скользили по моей шее так, что я просыпалась с застывшим на губах стоном.

Днём я ходила как сомнамбула. Работа, кофе, пустые разговоры — всё казалось блёклым в сравнении с ночными красками. Я начала ложиться спать всё раньше. Ждала его.

«Ты становишься моей», — шептал он однажды, обнимая меня в комнате, полной горящих свечей. — «Ещё немного — и ты не захочешь просыпаться».

Это должно было напугать меня. Но его руки в моих волосах, его дыхание на моей коже... Я лишь сильнее прижалась к нему.

***

«У тебя круги под глазами», — сказала Марина, моя коллега, наливая мне четвёртую чашку кофе. — «И ты похудела. Что происходит?»

Что я могла ответить? Что каждую ночь занимаюсь любовью с призраком? Что просыпаюсь с его запахом на подушке — горький мёд и дым? Что нашла в интернете слово «инкуб» и теперь не знаю, бояться мне или радоваться?

«Просто плохо сплю», — соврала я.

В ту ночь он был другим. Жёстче. Требовательнее.

«Они хотят забрать тебя», — его пальцы сжали мои плечи. — «Твои дневные люди. Они не понимают, что ты — моя».

«Я ничья», — попыталась возразить я, но он поцеловал меня так, что все слова растворились.

***

Я начала видеть его отражение в зеркале. Не во сне — наяву. Мимолётная тень за моим плечом, серебристый блеск глаз в глубине амальгамы. Однажды, выходя из душа, я увидела на запотевшем стекле слова: «Сегодня ночью».

Психотерапевт выписала таблетки. Я не стала их принимать.

Вечером я надела красное платье — то самое, из первого сна. Зажгла свечи. Села перед зеркалом.

«Приди», — прошептала я.

Зеркало пошло рябью, как вода. И он вышел.

Настоящий. Во плоти. Высокий, темноволосый, с серебряными глазами, которые наконец-то не ускользали из моей памяти. Красивый так, что больно смотреть.

«Ты позвала меня», — его голос был таким же, как во снах, только глубже. Реальнее. — «Ты уверена?»

Я встала. Подошла к нему. Положила ладонь на его грудь — под моими пальцами билось сердце. Настоящее сердце.

«Кто ты?»

«Тот, кто ждал тебя сто тридцать лет», — он накрыл мою руку своей. — «Тот, кто любил тебя во всех твоих жизнях. И тот, кто заберёт тебя с собой, если ты скажешь да».

«Забрать куда?»

Он улыбнулся — и в этой улыбке было что-то нечеловеческое.

«В место, где сны никогда не кончаются. Где мы будем вместе — вечно».

***

За окном светало. Первые лучи солнца коснулись его лица, и я увидела, как его кожа становится прозрачной.

«Время вышло», — он отступил к зеркалу. — «Решай, Алиса. Сегодня — последняя ночь. Либо ты приходишь ко мне навсегда, либо я исчезаю».

«Я умру?»

«Ты проснёшься», — он коснулся моей щеки — его пальцы были уже как дым. — «Там, где ты на самом деле спишь. В больнице. Три месяца комы после аварии, о которой ты забыла».

Мир качнулся.

«Это не квартира», — поняла я. — «Это...»

«Место между», — кивнул он. — «Ты застряла. Я — единственный, кто может тебя вывести. В любую сторону».

Он исчез, оставив только запах горького мёда и слова, повисшие в воздухе:

«Сегодня ночью, Алиса. Реши, куда ты хочешь проснуться».

***

Я стою перед зеркалом. За моей спиной — комната, залитая закатным светом. Впереди — серебристая тьма и его силуэт, ждущий меня.

В одной руке — таблетки, которые я так и не выпила.

В другой — красная помада, которой можно написать на зеркале «да».

Часы показывают без тринадцати полночь.

До решения — вся оставшаяся жизнь.

Или вся оставшаяся вечность.

***

Пальцы сжимают помаду.

Я подношу её к зеркалу.

И начинаю писать...

Художница Нелли рисует во сне. Каждое утро на мольберте — новый портрет мужчины, которого она никогда не видела наяву.

Это началось после переезда в мансарду на Васильевском острове. Квартира была странной: потолки скошенные, окна круглые, как иллюминаторы, а в стенах — ниши, будто кто-то замуровал в них секреты. Нелли выбрала её за свет. Утром солнце заливало мансарду так, что каждая пылинка становилась золотой. Но ночью здесь было иначе.

Ночью мансарда дышала.

Нелли обнаружила первый портрет утром вторника. Она проснулась с ноющими пальцами — под ногтями засохла масляная краска цвета индиго. На мольберте стоял холст, который она не помнила, как натягивала. На холсте — мужское лицо. Не красивое в классическом смысле, но из тех лиц, на которые смотришь и не можешь остановиться. Тяжёлые веки, резкая линия челюсти, губы, сжатые так, словно он сдерживает слово, которое изменит всё. И глаза — цвета грозового неба за секунду до молнии.

Нелли стояла перед портретом двадцать минут. Она рисовала маслом пятнадцать лет, но никогда — так. Мазки были уверенными, почти агрессивными, и в них была страсть, которую она не узнавала как свою.

«Сомнамбулизм», — сказала она себе. Погуглила симптомы. Записалась к неврологу. Выпила кофе.

На следующее утро — ещё один портрет. Тот же мужчина, но ближе. Словно камера приблизилась. Она видела теперь шрам над его бровью — тонкий, серебристый. И ямочку на подбородке. И то, как тёмные волосы падают на лоб непослушной прядью.

На третье утро — его руки. Крупные, с длинными пальцами, перепачканными чем-то чёрным. На безымянном — старинный перстень с тёмным камнем.

На четвёртое — его спина. Широкие плечи, на лопатке — родинка в форме полумесяца.

Нелли перестала ходить к неврологу.

***

Она не могла объяснить это подруге Тане, которая забежала на кофе и замерла перед рядом портретов, прислонённых к стене.

— Нелл, это кто?
— Не знаю.
— Как — не знаю? Ты же его рисуешь!
— Я рисую его во сне. Я не знаю, кто он.

Таня посмотрела на неё долгим взглядом, в котором беспокойство боролось с любопытством.

— Он горячий, — сказала наконец Таня. — Если найдёшь его — дай мне знать.

Нелли не рассказала ей остального. Не рассказала, что каждую ночь, засыпая, она чувствует тепло чужих рук на своих — как он направляет кисть, как его пальцы смыкаются поверх её пальцев, как его дыхание щекочет ей шею. Не рассказала, что просыпается с учащённым пульсом и ощущением, что только что потеряла что-то важное. Не рассказала, что начала бояться не ночи, а утра — момента, когда он исчезает.

***

Галерейщик Артём увидел портреты, когда зашёл за заказанным натюрмортом.

— Это... что это, Нелли?
— Личное.
— Это гениально. Я хочу выставку.

Она согласилась. Не ради денег, не ради славы — ради безумной, иррациональной надежды, что если его лицо увидят сотни людей, кто-нибудь скажет: «Я знаю его. Его зовут...»

Выставка открылась в пятницу вечером. Двадцать три портрета одного и того же мужчины — в разных ракурсах, в разном свете, с разными эмоциями. Критики говорили об одержимости, о «новом прерафаэлитстве», о «визуальной поэзии тоски по недостижимому». Нелли стояла с бокалом вина и улыбалась, и никто не видел, как у неё дрожат руки.

Он пришёл за полчаса до закрытия.

Нелли почувствовала его прежде, чем увидела. Воздух в галерее изменился — стал плотнее, теплее, словно кто-то зажёг невидимый камин. Она обернулась.

Он стоял перед её портретом — тем, самым первым, с глазами цвета грозы. Стоял и смотрел на своё лицо, и выражение его собственного лица было таким, что у Нелли перехватило горло.

Он был точно таким, как на холстах. Каждая линия, каждая тень, каждый шрам. На нём было тёмное пальто, и на безымянном пальце тускло мерцал перстень с чёрным камнем.

Он обернулся. Их глаза встретились.

И Нелли поняла: она не рисовала его во сне. Она рисовала его из сна — вытаскивала по кусочку, мазок за мазком, из темноты в реальность.

Он подошёл. Остановился на расстоянии вытянутой руки — том самом расстоянии, которое она ощущала каждую ночь.

— Ты рисуешь меня уже триста лет, — сказал он.

Его голос был именно таким, каким она слышала его на границе сна — глубоким, с хрипотцой, словно он долго молчал и наконец решился.

— Это невозможно, — прошептала Нелли.

— А двадцать три портрета человека, которого ты никогда не видела? Это возможно?

Он улыбнулся. Улыбка была тёплой и опасной одновременно — как огонь, к которому тянешь руки, зная, что обожжёшься.

— Кто ты? — спросила она.

— Тот, кого ты зовёшь каждую ночь.

— Я никого не зову.

— Твои руки зовут. Твоя кисть зовёт. Каждый мазок — это моё имя, произнесённое на языке, который старше слов.

Он поднял руку — медленно, осторожно, давая ей возможность отступить — и коснулся пятна лазурной краски на её щеке. Его пальцы были тёплыми. Настоящими. Живыми.

— Триста лет, — повторил он. — В каждой жизни ты рисуешь меня. И каждый раз, когда заканчиваешь последний портрет...

Он замолчал.

— Что? — Нелли сжала бокал так, что побелели костяшки. — Что происходит?

— Ты просыпаешься.

***

Галерея опустела. Свет приглушили. Они стояли среди двадцати трёх его лиц, и Нелли чувствовала, как реальность истончается вокруг них, как бумага, поднесённая к свече.

— Сколько портретов осталось? — спросила она.

— Один. Двадцать четвёртый.

— И когда я его нарисую...

— Ты проснёшься. Или нет. Впервые за триста лет — выбор за тобой.

Он протянул ей руку. На его ладони лежала кисть — её кисть, из колонка, с деревянной ручкой, стёртой от тысяч прикосновений.

— Нарисуй меня сейчас, — сказал он. — Наяву. Не во сне. И реши, где ты хочешь остаться.

Нелли посмотрела на кисть. Потом — на него. На его глаза, в которых собиралась гроза — настоящая, электрическая, от которой в груди гудело, как от трансформатора.

Она взяла кисть.

Их пальцы соприкоснулись, и Нелли почувствовала то, что чувствовала каждую ночь во сне — только в тысячу раз сильнее. Жар, от которого плавился воздух. Притяжение, которому невозможно было сопротивляться. Голод — не физический, а какой-то более глубокий, словно её душа годами голодала и наконец увидела хлеб.

— Я не знаю, — сказала она, — проснусь ли я.

— Никто никогда не знает.

Он наклонился к ней. Его губы остановились в миллиметре от её губ.

— Но ты всё равно рисуешь.

В ту ночь Нелли не уснула. Она рисовала — двадцать четвёртый портрет. Он стоял перед ней, живой и невозможный, и свет в мансарде менялся: из лунного в золотой, из золотого — в тот странный, грозовой, янтарный, цвета его глаз.

Когда последний мазок лёг на холст, Нелли опустила кисть.

И мир мигнул.

Она стоит в мансарде. Утро. Солнце бьёт в круглые окна. На мольберте — двадцать четвёртый портрет, самый живой из всех, настолько живой, что кажется, он сейчас шагнёт с холста.

Мансарда пуста.

Но на столе, рядом с палитрой, лежит перстень с чёрным камнем. Тёплый, словно его только что сняли с пальца.

И на обороте холста — одно слово, написанное почерком, который Нелли узнаёт как свой собственный:

«Жди».

Психолог Марго начала видеть один и тот же сон каждую ночь: незнакомец с янтарными глазами ждёт её на мосту над чёрной рекой.

Сначала это был просто мост. Деревянный, старый, перекинутый через реку, в которой не отражалось небо. Марго стояла на одном конце, а на другом — он. Силуэт без лица, без имени. Просто присутствие, от которого по спине бежали мурашки — не от страха, а от чего-то, чему она, дипломированный психолог с двенадцатилетним стажем, не могла подобрать термин.

На вторую ночь у силуэта появились глаза. Янтарные, с вертикальным зрачком, как у кошки. Они смотрели на неё так, словно знали каждый её секрет — каждую ложь, которую она говорила пациентам, каждую таблетку, которую она запивала вином по вечерам, каждый раз, когда она плакала в душе, заглушая звук водой.

На третью ночь он улыбнулся. И Марго проснулась с привкусом корицы на губах.

Она списала это на стресс. На переработку. На то, что уже полгода спала одна в квартире, где раньше жили двое. Бывший муж забрал мебель, кота и её способность доверять — а сны оставил ей.

На четвёртую ночь незнакомец сделал шаг. Всего один — доски моста скрипнули под его ногой, и звук был таким реальным, что Марго вздрогнула во сне. Она видела его чётче: высокий, тёмные волосы до плеч, скулы, на которых можно было бы точить ножи. Он был красив той красотой, от которой хочется отвернуться — слишком совершенной, слишком нечеловеческой.

— Кто ты? — спросила она.

Он не ответил. Только протянул руку — и Марго увидела на его ладони линии, которые складывались в её имя.

Она проснулась в четыре утра. На запястье — тонкая красная царапина, похожая на росчерк пера.

***

Марго начала вести дневник сновидений. Профессиональная привычка — анализировать, раскладывать по полочкам, искать рациональное объяснение. Архетип Анимуса. Проекция подавленного либидо. Компенсаторный механизм одинокой психики.

Объяснения были правильными, логичными и абсолютно бесполезными.

Потому что каждую ночь мост становился короче.

Каждую ночь он делал ещё один шаг. И каждый раз, просыпаясь, Марго чувствовала его присутствие — как тепло, оставшееся на подушке после того, кто только что встал. Как запах мужского парфюма в пустой комнате. Как дыхание на затылке в момент между сном и явью.

На седьмую ночь он заговорил.

— Ты знаешь моё имя, — сказал он. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой, словно он давно не говорил вслух. — Ты просто боишься его произнести.

— Я не боюсь, — соврала Марго.

— Ты боишься не меня. Ты боишься того, что чувствуешь.

Он был уже в трёх шагах. Марго видела его руки — длинные пальцы, на безымянном — кольцо из чёрного металла с камнем, похожим на застывшую каплю крови.

— Я — сон, — сказала она себе. — Ты — проекция.

Он рассмеялся. Смех звучал как виолончель.

— Проекция чего?

— Моего одиночества.

— Если бы я был проекцией, — он сделал ещё шаг, и Марго почувствовала жар, идущий от него волнами, — ты бы не просыпалась с моим вкусом на губах.

Она проснулась рывком. Сердце колотилось. На зеркале в ванной — запотевший след, словно кто-то дышал на стекло. А посреди этого следа — буква «М».

***

Марго перестала спать.

Три ночи на кофе, таблетках и профессиональной гордости. Если он существует только во сне — она просто не будет спать. Логично. Рационально. По-научному.

На четвёртую ночь без сна она сидела за столом, и монитор мерцал перед уставшими глазами. Статья о расстройствах сна, параграф про гипнагогические галлюцинации, ссылка на исследование...

Воздух за её спиной сгустился.

Марго не обернулась. Она знала — если обернётся, это станет реальным. Пока она не смотрит, она может верить в переутомление, в игру уставшего разума, в нехватку серотонина.

— Ты же понимаешь, — его голос звучал прямо у неё над ухом, — что я не спрашивал разрешения.

Она обернулась.

Он стоял у окна. Не призрак, не тень — мужчина из плоти и тьмы. Янтарные глаза горели в полумраке комнаты. На нём была чёрная рубашка с расстёгнутым воротом, и Марго заметила на его ключице знак — то ли татуировку, то ли шрам, — похожий на раскрытые крылья.

— Ты не можешь быть здесь, — прошептала она.

— И тем не менее.

Он не двигался. Просто стоял и смотрел на неё с выражением, от которого у Марго пересохло во рту. Это не было желание — это было узнавание. Словно он видел её впервые и одновременно знал всегда.

— Что тебе нужно? — Голос дрожал, и Марго ненавидела себя за эту дрожь.

— Не «что». «Кто».

Он шагнул ближе. Один шаг — и Марго почувствовала запах: дым, корица и что-то ещё, тёмное, сладкое, запретное. Её руки вцепились в подлокотники кресла.

— Я могу уйти, — сказал он тихо. — Если ты скажешь моё имя.

— Я не знаю твоего имени.

— Знаешь.

Он протянул руку — не касаясь, просто обозначая расстояние между ними, — и Марго увидела, как воздух между его пальцами и её щекой дрожит, словно от жара.

— Произнеси его — и я исчезну навсегда.

Марго закрыла глаза. В голове пронеслось всё: мост, река, янтарные глаза, привкус корицы, царапины, буква на зеркале. Она знала его имя. Знала с первой ночи. Оно жило у неё под рёбрами, как второе сердце, и билось в ритме, от которого темнело в глазах.

Она открыла рот.

И промолчала.

Он улыбнулся — и в этой улыбке было всё: победа и нежность, голод и обещание. Он наклонился к ней так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах — горячее, пряное, невозможное.

— Тогда я остаюсь, — прошептал он.

***

Когда утром коллега спросила, почему Марго улыбается, она ответила: «Хорошо выспалась».

Это была правда. И это была ложь.

Она больше не видела его во снах. Теперь он приходил в сумерках — в тот зыбкий час между днём и ночью, когда тени в квартире становились длиннее, а стены — ближе. Он садился в кресло напротив и рассказывал ей истории о местах, которых не существовало на картах. О реках, текущих вверх. О городах из чёрного стекла. О людях, которые разучились просыпаться.

Марго слушала и не задавала главного вопроса.

«Ты реален?»

Потому что знала: если он ответит «нет» — она сойдёт с ума от горя. А если ответит «да» — она сойдёт с ума от страха.

Однажды она всё же спросила другое:

— Почему я?

Он долго молчал. За окном шёл дождь, и капли на стекле бросали на его лицо узоры, похожие на слёзы.

— Потому что ты единственная, — сказал он наконец, — кто не произнесла моё имя.

— Что происходит с теми, кто произносит?

— Они просыпаются.

Марго посмотрела на него — на этот невозможный янтарь его глаз, на руки, которые никогда её не касались, но от близости которых у неё горела кожа.

— А что происходит с теми, кто молчит?

Он встал. Подошёл к ней. Впервые за все эти недели протянул руку и коснулся — не кожи, а пряди волос. Одного завитка у виска. И это лёгкое прикосновение прошило её насквозь, как молния.

— Они перестают различать, — прошептал он.

— Различать что?

— Сон и явь. Страх и желание. Себя — и меня.

Марго перехватила его руку. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и под пальцами она чувствовала пульс — слишком медленный для человека, слишком настоящий для призрака.

— Может быть, — сказала она, глядя ему в глаза, — я этого и хочу.

За окном часы на башне пробили полночь. В квартире погас свет. И в темноте, пахнущей корицей и дымом, Марго наконец перестала задавать вопросы.

А его имя так и осталось непроизнесённым — горячим секретом на кончике языка, ключом к двери, которую она выбрала не открывать.

Врач Кира дежурила в ночную смену, когда его привезли. Скорая, носилки, бледное лицо — рутина реанимации. Но рутина закончилась, когда она увидела показатели.

Температура тела: 45.2°C.

Он должен был быть мёртв. При сорока двух начинается необратимое повреждение мозга. При сорока трёх — судороги, кома, отказ органов. При сорока пяти градусах белки крови сворачиваются, как яичница на сковороде.

Но мужчина на каталке дышал ровно и спокойно. Пульс — шестьдесят ударов в минуту. Идеальный. Давление — сто двадцать на восемьдесят. Учебник кардиологии. Зрачки реагировали на свет. Рефлексы сохранены.

Он просто не просыпался.

— Документов нет, — сказал фельдшер Паша, заполняя карту. — Нашли на лавочке в Летнем саду. Думали — пьяный. Потом измерили температуру и чуть не уронили термометр.

Кира стояла над ним и смотрела. Молодой — лет тридцать пять. Тёмные волосы, резкие скулы, на запястье — тонкий браслет из серебра с гравировкой на языке, которого она не знала. И от него пахло сиренью. Не парфюмом — живой сиренью, майской, густой, одуряющей. В ноябре.

Она подключила его к мониторам. Назначила обследование. Взяла кровь — и лаборатория перезвонила через час с голосом, полным профессиональной паники.

— Кира Андреевна, мы перепроверили трижды. Анализ... нестандартный.
— Что значит «нестандартный»?
— Группа крови не определяется. Ни A, ни B, ни AB, ни O. Мы таких показателей раньше не видели.

Кира повесила трубку. Посмотрела на пациента. Он лежал неподвижно, и его лицо в свете ламп было безмятежным — лицо человека, которому снится хороший сон.

«Кто ты?» — подумала она.

***

Она уснула в ординаторской около трёх ночи. Двадцать минут — между обходами, на продавленном диване, под тонким одеялом.

И увидела его.

Он стоял в саду — не Летнем, другом. Сад был странным: деревья с чёрной корой и белыми листьями, а вместо солнца — огромная луна, висящая так низко, что казалось, можно дотянуться рукой. И сирень — повсюду сирень, тяжёлые гроздья, фиолетовые и лиловые, свисающие с веток как виноград.

Он сидел на каменной скамье и улыбался. Не как пациент в коме — как мужчина, который знает себе цену и умеет этим пользоваться.

— Наконец-то, — сказал он. — Я думал, ты никогда не уснёшь.

— Я сплю, — сказала Кира. Констатация факта. Защитный механизм.

— Ты спишь, а я — нет. Это и есть проблема.

Он встал. Двигался он иначе, чем выглядел на больничной койке — текуче, с ленивой грацией, словно его тело не подчинялось законам, которые Кира изучала шесть лет в медицинском.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Для тебя — Марек.

— «Для меня»? А для других?

Он усмехнулся.

— У других другие сны.

Он подошёл ближе. От него и здесь пахло сиренью, но по-другому — глубже, пьянее, с нотой чего-то дымного, горького.

— Ты врач, — сказал он. — Ты хочешь меня вылечить.

— Я хочу понять, почему у тебя температура сорок пять, а ты жив.

— Потому что я не до конца здесь. — Он постучал себя по груди. — Моё тело — у вас. А я — вот. Между.

— Между чем?

— Между сном и тем, что вы называете реальностью. Хотя, честно говоря, граница довольно условная.

Кира хотела возразить — профессионально, научно, убедительно. Но вместо этого спросила:

— Тебе больно?

Он посмотрел на неё с удивлением. Потом — с чем-то, похожим на нежность.

— Знаешь, за двести лет ты первая, кто спросил.

***

Кира проснулась от писка монитора. Бросилась в палату. Пациент лежал так же — неподвижный, горячий, живой. Но на мониторе — аномалия: в момент, когда она видела сон, его пульс участился до ста двадцати. Словно он тоже что-то чувствовал.

Следующие три дня Кира провела между реальностью и наваждением. Днём она была врачом: назначала обследования, которые ничего не показывали, консультировалась с коллегами, которые разводили руками, и вносила в карту слова «кома неясной этиологии».

Ночью она возвращалась в сад.

Марек ждал её каждый раз. Он рассказывал ей о мире, в котором застрял, — мире между мирами, саду из чужих снов, куда попадают те, кто не принадлежит ни жизни, ни смерти. Он говорил об этом легко, иронично, словно рассказывал о неудачном отпуске.

— Представь, что ты заснула в поезде и проехала свою станцию, — объяснил он однажды. — А потом — конечную. И теперь поезд идёт куда-то, куда расписание не предусматривало.

— Как ты сюда попал?

— Был неосторожен. Полюбил кое-кого, кого нельзя было любить. Она — нет, не из вашего мира — предложила мне выбор: быть с ней или быть собой. Я выбрал третье.

— Что?

— Быть нигде.

Он говорил это без горечи. Но Кира видела, как его пальцы сжимаются, когда он касается лепестков сирени, — словно проверяя, чувствует ли ещё.

***

На четвёртую ночь он сказал:

— Ты можешь разбудить меня.

Они сидели на каменной скамье, и луна висела так низко, что освещала его лицо снизу вверх, делая его скулы ещё острее, тени — ещё глубже.

— Как? — Кира подалась вперёд.

— Ты должна позвать меня по настоящему имени. Не «Марек» — это для снов. Настоящему. И произнести его там, у моей постели, в твоём мире.

— Я не знаю твоего настоящего имени.

Он повернулся к ней. Его глаза — серые, как зимнее небо Петербурга — были серьёзны впервые за все их встречи.

— Знаешь. Оно написано на браслете. Ты просто не умеешь читать на этом языке. Пока.

— Научи меня.

Он покачал головой.

— Есть цена.

— Какая?

— Если ты разбудишь меня, — он говорил медленно, подбирая слова, — ты займёшь моё место. Не навсегда. На одну ночь. Одну ночь в этом саду, одна — вместо меня, между мирами.

— Одну ночь?

— Одну ночь. Но она будет казаться вечностью. И я не смогу прийти за тобой — только ждать, пока ты проснёшься сама.

Кира смотрела на него. На его руки, сжимающие лепестки. На шрам над бровью. На губы, которые четыре ночи рассказывали ей истории и ни разу не коснулись её.

— Откуда я знаю, — прошептала она, — что ты не лжёшь? Что ты не демон, не инкуб, не порождение моего переутомлённого мозга?

Марек протянул руку и взял её ладонь. Его кожа была прохладной — здесь, в саду, он был прохладным, в отличие от своего горящего тела в реанимации. Он поднёс её руку к своей груди. Под её пальцами билось сердце — неровно, торопливо, совсем не так, как показывал монитор.

— Неоткуда, — сказал он. — Это вопрос веры. А вера — это когда прыгаешь, не зная, есть ли дно.

Он наклонился к ней. Его лоб коснулся её лба. Сирень вокруг них зашелестела, хотя ветра не было.

— Реши до рассвета, — прошептал он. — Потом будет поздно. Моё тело не выдержит ещё одну ночь.

***

Кира проснулась в пять утра. Бросилась в палату.

Температура пациента: 46.1°C.

Мониторы пищали. Медсёстры суетились. Заведующий реанимацией стоял над койкой с лицом человека, который впервые за тридцать лет карьеры не понимает, что происходит.

Кира подошла к койке. Взяла его руку — обжигающую, почти невыносимо горячую. Посмотрела на браслет. Серебряные буквы на незнакомом языке.

Она не умела их читать. Но пальцы, державшие кисть... нет. Пальцы, державшие его ладонь в саду, — они помнили. Они знали форму каждой буквы, как знают дорогу домой.

Кира наклонилась к его уху.

За окном светало. Ноябрьское утро, серое и безнадёжное. Медсёстры отвернулись. Мониторы пищали.

И Кира произнесла имя.

Тихо. Одними губами. На языке, которого не существовало ни в одном учебнике.

Мониторы замолчали. Температура поползла вниз: сорок пять, сорок три, сорок, тридцать восемь, тридцать шесть и шесть.

Он открыл глаза. Серые, как зимнее небо.

И посмотрел на неё так, словно видел впервые. И словно узнал.

— Ты пришла, — прошептал он.

Кира хотела ответить, но мир качнулся. Запах сирени ударил в голову — густой, невозможный, ноябрьский. В глазах потемнело. Колени подогнулись.

Последнее, что она увидела, прежде чем темнота забрала её, — его рука, тянущаяся к ней. И его голос — уже не во сне, наяву:

— Я буду ждать. Одну ночь. Я обещаю.

***

Кира открыла глаза.

Она стояла в саду. Чёрные деревья, белые листья, луна размером с колесо обозрения. Сирень — повсюду.

Каменная скамья была пуста.

На ней лежала веточка сирени — свежая, с каплями росы — и записка, выцарапанная на камне тем же шрифтом, что и буквы на браслете.

Теперь Кира умела читать.

«До рассвета. Жди».

Она села на скамью. Сирень пахла так, что кружилась голова.

И начала ждать.