Лента контента

Каждую ночь — один и тот же сон. Терраса с видом на город огней. Бокал вина, который я никогда не пью. И он — мужчина без лица, чьи губы я знала лучше, чем своё отражение.

«Найди меня», — шептал он перед пробуждением. — «Времени осталось мало».

А потом — телефонный звонок от нотариуса. Я унаследовала квартиру в Праге. От человека, которого никогда не знала.

***

Квартира была на последнем этаже старого дома в Малой Стране. Узкая лестница, скрипучие ступени, запах старых книг и чего-то пряного — корицы? сандала?

Ключ повернулся в замке с мягким щелчком.

Я застыла на пороге.

Терраса. Вид на город огней. Те же перила, тот же угол, то же кресло, в котором я сидела каждую ночь во сне.

— Ты узнала это место, — произнёс голос за моей спиной.

Я развернулась так резко, что едва не упала.

Он стоял в дверях спальни — высокий, тёмноволосый, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. И лицо — лицо, которого я никогда не видела в снах, но которое знала. Знала, как знают стихи, выученные в детстве. Знала каждую линию, каждую тень.

— Кто ты?

— Тот, кто звал тебя, — сказал он. — Тот, кто ждал. Тот, кто помнит.

Он шагнул ближе, и воздух между нами загустел.

— Помнит что?

— Всё. — Его глаза — тёмно-зелёные, как бутылочное стекло — смотрели так, будто он видел сквозь меня. — Нашу первую встречу на балу в Вене. Нашу последнюю ночь в Париже. Твоё лицо в момент, когда ты умирала у меня на руках — в третий раз.

***

Его звали Максим. Или так его звали сейчас — он менял имена как перчатки.

Мы сидели на террасе, и он рассказывал историю, в которую невозможно было поверить — но которая объясняла каждый мой сон.

— Мы связаны, — говорил он, и луна отражалась в его бокале с вином. — Не знаю, кто или что нас связало. Может быть, мы были так сильно влюблены в одной из жизней, что эхо докатилось до всех остальных. Может быть, это проклятие. Может быть — благословение.

— Сколько раз мы встречались?

— Семь. — Он отвёл взгляд. — Семь раз я находил тебя. Семь раз мы были вместе. И семь раз...

Он замолчал.

— Я умирала, — закончила я за него. — В снах — я всегда падаю в темноту в конце.

— Не ты одна. — Он закатал рукав, и я увидела шрамы — белые полоски поперёк запястья, одинаковые, ровные. — Семь раз. Я не мог жить без тебя. Буквально.

— Тогда почему ты позвал меня снова? — Мой голос дрожал. — Если каждый раз заканчивается трагедией...

— Потому что в этот раз есть шанс. — Он наклонился ко мне, и я почувствовала жар его тела. — Я искал способ разорвать цикл. Столетиями искал. И нашёл.

***

Он достал из кармана медальон — старый, потемневший от времени. На крышке была выгравирована дата: 1824.

— Год нашей первой встречи, — сказал он. — Внутри — прядь твоих волос. Моих. И капля крови — смешанной.

— Это... ритуал?

— Связь. — Он открыл медальон, и я увидела две пряди — светлую и тёмную, переплетённые навечно. — Каждый раз, когда мы умирали, связь становилась сильнее. Теперь она достаточно крепка, чтобы удержать нас.

— Удержать от чего?

— От смерти.

Он поднялся и протянул мне руку.

— Если ты согласишься — мы проведём ритуал завершения. Замкнём цикл. И тогда... тогда мы сможем состариться вместе. Впервые за двести лет.

— А если откажусь?

Его лицо помрачнело.

— Тогда история повторится. Может быть, через месяц. Может быть, через год. Но финал будет тем же.

***

Я встала. Подошла к нему. Взяла его лицо в ладони — то самое лицо, которого никогда не видела в снах, но которое знала всем телом.

— Покажи мне, — сказала я. — Покажи, что ты помнишь.

Он поцеловал меня — и я вспомнила.

Вена, 1824. Вальс под хрустальной люстрой. Его руки на моей талии, его шёпот на ухо: «Я нашёл тебя наконец».

Париж, 1871. Баррикады, дым, крики. Его лицо в свете пожара, когда он нёс меня через площадь. «Держись, любовь моя. Не уходи».

Москва, 1937. Стук в дверь среди ночи. Его глаза — последнее, что я видела. «Я найду тебя. Обещаю».

И ещё — и ещё — семь жизней, семь смертей, семь обещаний.

Мы оторвались друг от друга, задыхаясь.

— Я помню, — прошептала я. — Всё помню.

***

Ритуал был прост — проще, чем я ожидала. Свечи, медальон, несколько слов на языке, которого я не знала, но который срывался с губ естественно.

И кровь — капля моей, капля его, смешанные в серебряной чаше.

Когда последнее слово растаяло в воздухе, что-то изменилось. Я не могла сказать что — но мир стал... тяжелее. Плотнее. Настоящее.

— Всё? — спросила я.

Максим смотрел на меня с выражением, которого я не видела ни в одном из воспоминаний. Покой. Облегчение. Надежда.

— Теперь мы узнаем.

Он взял меня за руку — и рука была тёплой, живой, настоящей.

За окном Прага мерцала тысячей огней. На террасе шептал ветер.

А впереди была целая жизнь.

Впервые — целая.

***

Эпилог:

Я проснулась от солнца на лице. Рядом спал он — и не исчезал, не растворялся, не превращался в дым.

На тумбочке лежал медальон — теперь пустой.

И записка, которой не было вчера:

«Связь замкнута. Цикл завершён. Живите».

Почерк был незнакомым.

Или... был ли?

Я улыбнулась и прижалась к его плечу.

Некоторые загадки лучше оставить без ответа.

Когда часы в старой башне пробили час ночи, а луна повисла над городом серебряным фонарём, в маленькой мансарде на улице Вязовых Теней проснулся мальчик по имени Тимофей. Его разбудил тихий звон, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков, который доносился из-за старого платяного шкафа, стоявшего в углу комнаты с незапамятных времён.

Тимофей сел на кровати и прислушался. За окном спал весь город — ни огонька в соседних домах, ни шороха на улице. Только туман медленно полз по мостовой, словно призрачная река, и звёзды мерцали сквозь ветви старого каштана.

Звон повторился — нежный, манящий, словно кто-то очень маленький играл на невидимом инструменте. Тимофей осторожно спустил ноги на холодный деревянный пол и на цыпочках подошёл к шкафу. Дверца была чуть приоткрыта, и из щели пробивался мягкий голубоватый свет.

Мальчик затаил дыхание и потянул за бронзовую ручку. Дверца беззвучно распахнулась, и Тимофей увидел то, чего там никогда прежде не было: вместо старых пальто и забытых шарфов перед ним открылась винтовая лестница, уходящая вниз. Ступени были сделаны из чего-то похожего на застывший лунный свет — они слабо светились и были приятно тёплыми на ощупь.

— Не бойся, — прошелестел голос, тонкий, как шёпот ветра в камышах. — Я ждал тебя.

На третьей ступеньке сидело существо, которое Тимофей сначала принял за большого мотылька. Но, присмотревшись, он понял, что это старичок ростом с ладонь, одетый в камзол из серебристой паутины. Его крылья переливались всеми оттенками ночного неба, а глаза были похожи на две маленькие луны.

— Кто вы? — прошептал Тимофей.

— Я Хранитель забытых снов, — ответил старичок и поклонился так низко, что его длинная борода коснулась ступеньки. — А ты — тот, кого я искал уже триста лет.

Хранитель взмахнул крыльями и взлетел на уровень глаз мальчика.

— Видишь ли, — заговорил он, и голос его звучал, как далёкая музыкальная шкатулка, — каждую ночь люди видят сны. Но не все сны досматривают до конца. Некоторые прерываются на самом интересном месте, некоторые забываются, едва человек открывает глаза. И все эти недосмотренные, потерянные сны падают вниз, в Долину Сумерек, что находится прямо под твоим шкафом.

— Под моим шкафом? — изумился Тимофей.

— Именно так. Твоя мансарда стоит на особом месте — там, где граница между явью и сном тоньше паутинки. И сегодня ночью мне нужна твоя помощь.

Он показал на дальний край долины, где серебристый мох сменялся чёрным песком.

— Там живёт Бессонница — старая серая сова, которая питается потерянными снами. Обычно она берёт лишь те, что никому не нужны — кошмары, скучные сны про контрольные работы... Но этой ночью она украла кое-что особенное.

Хранитель достал из кармана камзола крошечную подзорную трубу и протянул Тимофею. Мальчик поднёс её к глазу и увидел на чёрном песке огромную сову с глазами цвета бессонных ночей. В её когтях была зажата сфера, внутри которой виднелся самый прекрасный сон, какой только можно вообразить: там цвёл сад с деревьями, усыпанными звёздами, и маленькая девочка кружилась среди них в танце.

— Это сон девочки по имени Варя, — тихо сказал Хранитель. — Она очень больна и уже три недели не может уснуть по-настоящему. Этот сон — единственный, который мог бы дать ей покой и силы, чтобы поправиться. Но Бессонница почуяла, какой он особенный, и забрала его себе.

— Я верну его, — сказал Тимофей, и сам удивился тому, как твёрдо прозвучал его голос.

Хранитель улыбнулся, и от его улыбки по долине пробежала тёплая волна.

— Я знал, что ты согласишься. Но помни: Бессонницу нельзя победить силой. Её можно только убаюкать.

Он протянул Тимофею маленький свёрток из лунного шёлка.

— Внутри — колыбельная, которую пела моя прабабушка. Она такая древняя, что даже сама Бессонница её не слышала. Когда подойдёшь близко, разверни свёрток и пой то, что там написано. Но будь осторожен — у тебя будет только одна попытка.

Тимофей спрятал свёрток за пазуху и зашагал через долину. Серебристый мох мягко пружинил под ногами, а потерянные сны кружились над его головой, словно провожая в путь. Некоторые подлетали совсем близко, и мальчик видел в них знакомые лица — сны соседей, сны друзей, сны людей, которых он никогда не встречал, но которые казались ему почему-то родными.

Граница чёрного песка была отмечена полосой тумана, холодного и колючего. Тимофей прошёл сквозь него и оказался в царстве Бессонницы.

Здесь было тихо — но это была не добрая тишина спящего дома, а мёртвая тишина бессонных ночей, когда часы тянутся бесконечно, а мысли бегут по кругу, не находя покоя. Песок скрипел под ногами, и каждый шаг отдавался эхом, похожим на шёпот: "Не уснёшь... никогда не уснёшь..."

Сова сидела на скале из чёрного стекла, и её глаза светились тусклым красноватым светом. Сфера со сном маленькой Вари лежала у её ног.

— Ещё один глупец, — проскрипела Бессонница. — Зачем ты пришёл? Уходи, пока я не отняла и твой сон тоже.

— Я пришёл за тем, что тебе не принадлежит, — ответил Тимофей.

Сова расправила крылья, и они оказались такими огромными, что заслонили полнеба.

— Всё, что потеряно — моё по праву! Так было всегда!

Тимофей почувствовал, как на него наваливается усталость — не приятная усталость, после которой хочется лечь в мягкую постель, а изматывающая, от которой глаза слипаются, но уснуть невозможно. Это Бессонница пыталась сломить его волю.

Но мальчик вспомнил о свёртке. Дрожащими руками он достал его из-за пазухи, развернул лунный шёлк и увидел слова, написанные светом:

"Спи, усталая птица,
Пусть тебе приснится
То, что было давно,
Когда было светло..."

Тимофей запел — сначала тихо, потом громче. Его голос был обычным голосом обычного мальчика, но колыбельная была волшебной, и она делала его голос нежным и обволакивающим, как тёплое одеяло.

Бессонница вздрогнула. Её огромные глаза начали медленно закрываться.

"Спи, и сны прилетят,
Как пушистый снегопад,
Укроют тебя тишиной,
Лунной, мягкой, ночной..."

Сова покачнулась. Её крылья сложились, голова склонилась на грудь. В последний момент перед тем, как заснуть, она прошептала:

— Так давно... никто не пел мне... колыбельных...

И впервые за тысячу лет Бессонница уснула.

Тимофей осторожно подошёл к скале и поднял сферу со сном маленькой Вари. Она была тёплой и пульсировала, как живое сердце. Внутри девочка всё ещё кружилась среди звёздных деревьев, и теперь она улыбалась.

Когда мальчик вернулся в Долину Сумерек, Хранитель уже ждал его.

— Ты справился, — сказал он, и в его голосе звучала такая гордость, будто Тимофей был его собственным внуком. — А теперь смотри.

Он взял сферу, подбросил её в воздух, и она взлетела высоко-высоко, пока не превратилась в яркую точку, а потом исчезла.

— Сейчас этот сон достигнет маленькой Вари, — сказал Хранитель. — Она увидит его сегодня ночью и проспит до самого утра. А когда проснётся, ей станет лучше.

Тимофей улыбнулся, и вдруг почувствовал, как сильно устал — но это была хорошая усталость, тёплая и мягкая.

— А что будет с Бессонницей? — спросил он.

— Она проспит до следующего новолуния, — ответил Хранитель. — А когда проснётся, может быть, станет чуточку добрее. Все, кому поют колыбельные, становятся добрее.

Он взмахнул крыльями и полетел к лестнице.

— Идём, провожу тебя домой. Уже почти рассвет.

Когда Тимофей поднялся по светящимся ступеням и вышел из шкафа, за окном небо уже начинало розоветь. Он обернулся, но за дверцей шкафа висели только старые пальто и забытые шарфы.

— Спасибо тебе, — прошелестел голос Хранителя откуда-то из складок пальто. — Каждую ночь, когда часы бьют час, лестница будет открыта для тебя. Если захочешь вернуться.

Тимофей забрался под одеяло, и сон пришёл к нему мгновенно — лёгкий, добрый сон о долине с серебристым мхом и о тысячах потерянных историй, которые ждут, чтобы их вернули домой.

А где-то в городе маленькая девочка по имени Варя впервые за три недели улыбнулась во сне, кружась среди деревьев, усыпанных звёздами.

И луна за окном медленно опускалась за крыши, уступая место новому дню.