Лента контента

В часовой мастерской пахло старым деревом и маслом. Ещё — чем-то сладким, почти как корица, хотя никакой корицы там отродясь не водилось. Мастер Авель Тихонов знал это и не объяснял.

Маша пришла в первый раз случайно. Шла домой из бабушки — поздно, позже, чем можно, — и увидела свет в витрине. Один-единственный огонёк среди заспавшегося переулка. В три часа ночи. В декабре.

Стоп.

В три часа ночи часовая мастерская не должна работать.

Но она работала.

Авель Тихонов был маленьким, круглым человеком с очками на кончике носа и волосами, которые торчали в стороны так, будто он только что опустил два пальца в розетку. Собственно, мастер объяснял: одно время именно так и делал. По молодости. Когда верил, что электричество поможет ему понять, как работает время. Не помогло — но волосы с тех пор так и остались.

— Заходи, — сказал он Маше, не оборачиваясь. — Чай есть. Сахар нет.

Маша зашла. Потому что декабрь, потому что три ночи, потому что огонёк. И потому что внутри было такое количество часов — настенных, напольных, каминных, карманных под стеклом — что у неё перехватило дыхание. Целый лес из циферблатов. Целый лес, который молчал.

Они все стояли.

Все до единого — на полночи. На 00:00.

— Почему они не идут? — спросила Маша.

— Идут. — Авель поставил перед ней кружку. — Просто не все минуты одинаковые. Вот эту — с полуночи до одной минуты первого — я собираю. Снимаю с часов и складываю вот сюда.

Он показал на стол в углу. Там стояла шкатулка. Деревянная, с медной защёлкой, совершенно невзрачная. Маша бы мимо прошла. Оглядела снова: на полке — гиря для напольных часов, рядом — стопка тетрадей с записями, чернильница, и — совершенно непонятно зачем здесь — обычная шариковая ручка среди перьев в стакане. Как чужая.

— Зачем?

Авель Тихонов снял очки, протёр их краем халата, водрузил обратно.

— Потому что именно в эту минуту рождаются сны. Не все, нет — только лучшие. Те, которые потом помнишь утром и думаешь: что за чертовщина, откуда это взялось? Вот откуда. Из той самой первой минуты нового дня. Она особенная. Если её не собирать, она рассыпается и пропадает. Я собираю уже сорок лет.

— А зачем собирать, если сны и так снятся людям?

— Снятся. — Он кивнул медленно, как педагог, который доволен вопросом. — Но плохие сны. Тревожные. Те, что из старого дня, не из нового. А я собираю новые — хорошие — и потом отпускаю. Медленно. Через всю ночь. Как сеять, только вместо зерна — минуты.

Маша посмотрела на шкатулку по-другому.

Она была совершенно обычная. И вместе с тем — нет. Что-то в ней чуть светилось. Или казалось, что светилось. Или просто рядом было окно, и луна в декабре — резкая, как осколок стекла, — давала странные блики.

— Покажите.

— Нельзя. — Авель сказал это без интонации, просто как факт. — Пока не соберу всё. Ровно полночи, со всего города. Как соберу — тогда.

Маша выпила чай без сахара. Кислый, травяной, немного горький. Нормальный.

— А вы давно это делаете?

— С тысяча девятьсот восемьдесят третьего. Когда понял, что моя дочка не может спать. Совсем. Ночь, другая — лежит с открытыми глазами. Плачет. Я сначала думал — болезнь. Потом понял: просто сны до неё не доходят. Где-то теряются по дороге.

Тишина.

Такая, что слышно, как в стакане оседает заварка.

— И помогло?

— Стала спать. — Он сказал это просто, без торжества. — Потом уехала в Петербург, вышла замуж, дети уже взрослые. А я остался. Собирать. Потому что пока я не собираю — городу снятся плохие сны. Мне кажется, это видно по лицам утром в маршрутке. Вы замечали? Когда у людей плохая ночь — лица серые, как штукатурка.

Маша замечала. Просто не знала, как это назвать.

В четыре минуты первого — что-то случилось.

Шкатулка щёлкнула. Авель встал, подошёл к ней, открыл медленно, осторожно, как открывают что-то живое. Маша вытянула шею.

Внутри не было ничего. Абсолютно ничего — просто темнота. Но тёплая какая-то. Живая. Не мёртвая темнота закрытого ящика, а та — особенная, — как перед рассветом, когда ещё не светло, но уже не страшно. И оттуда шёл запах: не корицы, нет. Что-то похожее на запах летнего утра. Травы. Воды где-то далеко.

— Вот, — сказал Авель. — Сегодня хорошая ночь. Много собралось.

Он закрыл шкатулку обратно.

— И что теперь?

— Теперь — спать. — Он посмотрел на неё поверх очков. — Иди домой. Сегодня тебе приснится что-то хорошее. Обещаю. Не как авторитет, — добавил он, — а как специалист.

Маша ушла.

На улице декабрь был всё тот же: холодный, тёмный, с луной-осколком над крышами. Но что-то в воздухе изменилось. Что-то стало мягче. Как будто ночь выдохнула — наконец, с облегчением, как человек, который долго ждал и дождался.

Дома она легла, не раздеваясь почти, — только сапоги сбросила, — и провалилась в сон.

И приснилось ей лето. Лето, которого ещё не было — впереди, — тёплое и медленное, с запахом травы и воды где-то далеко. Будто кто-то подарил ей кусочек времени, сбережённый специально, с заботой, чтобы именно в эту ночь она его нашла и не потеряла.

Авель Тихонов в это время запирал мастерскую. Гасил свет. Ставил шкатулку на полку.

Завтра — снова.

Это его устраивало.