Развлекательная лента

Колокольный мастер — новое стихотворение в стиле Дмитрия Кедрина

Творческое продолжение поэзии

Это художественная фантазия на тему стихотворения «Зодчие» поэта Дмитрий Кедрин. Как бы мог звучать стих, если бы поэт продолжил свою мысль?

Оригинальный отрывок

И тогда государь повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церкви
Другой, говорят, не поставили,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
Церкой
Прекраснее
Варвары
Не строили.

— Дмитрий Кедрин, «Зодчие»

Его звали — нет; имя стёрлось.
Мастер. Лил колокола.
Его ремесло — не умение, а голос,
Который медь в себе несла.

Он знал металл — как знают тело
Любимой. Пальцами. В огне:
Вот тут — горячей. Тут — загустело.
А тут — трещина. На самом дне.

Сказали: лей — для государя.
Такой, чтоб слышно — за двадцать вёрст.
Чтоб, ударяя,
Звонарь ронял слезу. До звёзд

Чтоб — доставало. Мастер кивнул.
Молча. Он — из тех, кто молча.
Взял глину. Взял металл. Втянул
Воздух — и не выдохнул. Точка.

Он лил — неделю. Печь дышала,
Как зверь; как лошадь — загнанная — в мыле.
Жена носила хлеб. Потом — устала.
Потом — ушла. Её — забыли.

А он — не вышел. Стоял босой, в саже.
И слушал медь. Она гудела — тонко,
Почти неслышно; только мастер скажет,
Где голос — а где дребезг, как у ребёнка,

Который плачет — ненастояще. Фальшь.
Он слышал фальшь — за три версты.
Бил по форме — слушал — и дальше:
Снова бил. Пока — из темноты

Не вышел — звук. Тот самый. Чистый.
Как нож — по мартовскому льду.
Он залил форму. Хлынул — быстрый,
Расплавленный металл; на всю длину — в дугу —

Вошёл и замер. Ночь. И — тишина.
Он сел на пол. Рядом с печью. Грязный.
Заснул. Ему — впервые — снилась она:
Медь. Поющая. Красная. Праздная.

А утром — вынули. Ударили.
О Боже.
Звук — как будто небо раскололось. Нет —
Как будто — срослось. Стало — больше.
Шире. И в него хлынул — свет.

Мастер стоял. Лицо — мокрое; от чего —
Не ваше дело. Пот ли, слёзы ли, дождь ли.
Он сделал — вот и всё. Потом — его
Не вспомнили. Но колокол — ещё. Позже —

Через сто лет — звонил. Звонит — и сейчас.
А мастер — стёрся. Имя — в земле.
Но каждый раз — вы слышите? — каждый раз,
Когда звонят — он там. В гуле. В петле

Медного голоса. Безымянный.
Босой. В саже. Живой.

Дмитрий Кедрин колокол мастер Русь историческая поэзия баллада ремесло жертва

Дождь в Киото — не как в Москве, конечно. В Москве это злая штука, горизонтальная, бьет наотмашь в лицо. Здесь же — вертикально, как бусины на нитке, спокойно. Цую. Начало июня; бамбук за окном мастерской — такой зеленый, что чернеет, вода по стволам стекает, всё кругом влажное, теплое и, ладно, красиво гнилое (хотя это очень книжно звучит).

Дима приехал учиться.

Двадцать шесть лет, театральный, специалист по маскам. В Москве папье-маше делал, потом кожу, маски для экспериментального театра на Таганке создавал, платили копейки, но руки были в деле, голова — почти свободна. Получил грант. Стажировка у мастера Но. Маски Но — это дерево, кипарис хиноки, покрытие лаком многослойное, каждой маске сотни лет или десять, не отличишь, потому что мастер режет так, что дерево стареет буквально за ночь.

Мастер Отани жил за Арасиямой, в районе криптомерий, где дома в них прячутся как грибы во мху. От станции пешком — минут двадцать по тропинке, потом мост через ручей (деревянный, без перил, скользкий; Дима едва не упал в первый день), потом ворота. Низкие, по пояс, как для детей. За ними двор, гравий серый, и в глубине — мастерская. Одноэтажная, с седзи раздвижными, свет через них проходит как через марлю.

Мастер оказался маленький. Не низкий, маленький — уменьшенный, пропорции сохранены. Семьдесят лет? Восемьдесят? Лицо гладкое, как его маски. Молчун. Английский — десять слов, японский — другие десять. Жестами показывает. Руки поражают: пальцы тонкие, длинные, пока за нож не берется — неподвижны, а когда берется — оживают.

На стене маски висят. Дима посчитал — двадцать семь. Женские, мужские, демонические, божественные. Каждая мастерство. Но дело не в этом. Текстура. Поры. Морщинки, как будто лицо жило, старело. Одну потрогал — ко-омотэ, юная, полуулыбка, полуслезы.

Теплая.

Дерево было теплым. Не от солнца — окно в тени. Теплым как бы изнутри, как будто под лаком что-то есть, живое. Бред, конечно. Но всё равно.

Комната матери — всегда закрыта. Седзи, заклеено бумагой, замочек латунный. Почему? Отани жестом: не надо. Туда нельзя. Мать умерла пять лет назад, комната осталась.

«Ей бы нравилось», — сказал Отани. Редкая у него длинная фраза.

Дима в пристройке живет. Футон, зеленый чай горький (привыкаешь), и каждый день с восьми до шести — маски режет. То есть пытается. Кипарис сопротивляется, нож скользит, стружка рваная, дерево отталкивает. У Отани иначе — нож как в масло входит. Или — в плоть? Дима себя одернул. При чем тут плоть вообще?

При том, что маски Отани не похожи на дерево.

Похожи на снятые лица.

На третью неделю сарай нашел. За домом, за бамбуком, где тропа к ручью уходит. Покосившийся, замок амбарный, дверь приоткрыта. Дима шел белье стирать (машины у Отани нет, по убеждению или по бедности — неясно) и увидел.

Вошел.

Стол. На нем — инструменты. Не деревообрабатывающие. Скальпели. Зажимы. Пинцеты зубчатые. Ванна цинковая, потеки желтые по стенкам. В ванне жидкость прозрачная, запах резкий, в нос бьет. Формалин.

На стене крючки.

На крючках не маски.

Кожа.

Лица. Человеческие лица, снятые целиком, натянутые на болванки деревянные, как маски да. Пять штук. Три женских, два мужских. Потемневшие, сморщенные, но детали видны — родинка, шрам тонкий над бровью. Настоящие детали настоящих лиц.

Из наушника в кармане музыка (московская привычка, привычка) — Цой пел про группу крови, про номер на рукаве.

Дима вышел. Закрыл дверь. Руки не дрожали. Дрожало под ребрами, в грудной клетке маленький мотор барахлил, вот-вот сорвется с креплений.

Вернулся в мастерскую. Отани режет. Нож входит в дерево как — нет. Не думать об этом. Мастер головы не поднял.

Подошел к стене. Двадцать семь масок. Ко-омотэ, Ханнья, Дзо-онна, Обэсими... Потрогал ближайшую. Теплая. Поры. Морщинки.

Не дерево.

Лак. Десятки слоев. Но под ними?

«Пожелай мне удачи в бою, — пел Цой, тихо, прямо в ухо, — пожелай мне не остаться в этой траве...»

Посмотрел на мастера. Тот глаза поднял. Лицо — гладкое, спокойное, безмятежное.

Как его маски.

Дверь в комнату матери была приоткрыта. Впервые за три недели. Из щели — формалин, гниль сладковатая, еще что-то цветочное, как духи старой женщины.

Отани улыбнулся. Мягко. Почти отечески.

«Ты видел, — сказал он. — Теперь останься.»