Шли мужики по дороге, и дорога была длинна — длинней, чем прежде казалось. Позади остались и поп, и помещик, и купец Алтынников, и Ермил Гирин, и Матрёна Тимофеевна, и Савелий — богатырь святорусский, — а счастливого всё не было.
Гриша Добросклонов ушёл далеко вперёд, и песня его — «Русь» — ещё звенела в утреннем воздухе, когда семеро странников остановились на развилке и задумались. Одна дорога вела на ярмарку в Кузьминское, другая — в неведомые дали, а третья — обратно домой, в ту самую жизнь, от которой они ушли.
— Братцы, — сказал Роман, почёсывая затылок, — а не повернуть ли нам назад? Баба моя, поди, всю рожь без меня сжала.
— Назад! — вскинулся Лука. — Да мы ж зарок дали! Дома не бывать, жён не целовать, покуда не дознаемся: кому на Руси жить хорошо!
— А ежели никому? — тихо спросил Пахом. — Ежели мы всю Русь пройдём, а счастливого не сыщем?
Молчание повисло над развилкой. Где-то далеко, за перелеском, кричала иволга. Солнце поднималось, и роса на траве горела, как россыпь мелких бриллиантов, — тех самых, которых ни у кого из семерых сроду не бывало.
— Вон, — сказал Демьян, — человек идёт.
И точно: по дороге, что вела от ярмарки, шёл человек. Был он невысок, тощ, в армяке дырявом, в лаптях стоптанных, шапка на нём сидела набекрень, а лицо было такое — не разберёшь: то ли смеётся, то ли плачет, то ли песню петь собирается.
— Эй, мил-человек! — окликнул его Роман. — Ты откуда идёшь?
— Отовсюду, — ответил человек и остановился. — А вы куда идёте?
— Счастливого ищем, — сказал Лука. — Не знаешь ли, кто на Руси живёт счастливо?
Человек посмотрел на них и рассмеялся. Смех его был такой заливистый и звонкий, что семеро мужиков даже отступили на шаг.
— Счастливого? — переспросил он, отсмеявшись. — А я-то вам зачем? Я — самый несчастный человек на Руси.
— Это уж мы слышали, — проворчал Пахом. — Каждый второй — самый несчастный.
— Нет, братцы, я не каждый второй, — сказал человек и сел на обочину. — Я — Фома Безымянный, и вот вам моя история.
Мужики переглянулись и тоже сели. Скатерть-самобранка, давнее их чудо, была уже потрёпана и кормила не так обильно, как прежде, но всё ж расстелили её, и на ней явились хлеб, квас, огурцы и каша — еда простая, мужицкая, но после долгой дороги и она казалась пиром.
Фома Безымянный отхлебнул квасу и начал:
— Родился я в деревне Горелово, что за Волгой. Отец мой был крепостной, мать — крепостная, дед — крепостной, и прадед, и прапрадед, и все до самого Адама — крепостные. Когда вышла воля, мне было двадцать лет. Радовались мы, братцы, — ох, как радовались! Думали: вот теперь заживём! Вот теперь-то и начнётся счастье!
— Ну и что? — спросил Лука нетерпеливо.
— А ничего, — ответил Фома. — Земли нарезали — кот наплакал. Подати — те же. Барин ушёл — а барская привычка осталась: кланяться, бояться, шапку ломать перед каждым, у кого сапоги начищены. Я думал: это у нас, в Горелово, так. Пошёл в город — может, там лучше.
В городе нанялся на фабрику. Ткацкую. Работал с рассвета до ночи, четырнадцать часов, и платили мне столько, что на хлеб хватало, а на масло — уже нет. Мастер бил по рукам, штрафовал за каждый чих, а хозяин фабрики ездил на тройке и жил в каменном доме о пятнадцати комнатах.
Я думал: может, в солдатах счастье? Забрили. Служил двадцать пять лет. Бит шомполами. Ходил в поход на Кавказ. Ранен в ногу. Вышел в отставку — ни кола, ни двора, нога не гнётся, а на лбу написано: «казённый человек». Вернулся в деревню — а деревни нет. Сгорела. И Горелово, стало быть, не зря так называлось.
Мужики слушали молча. Даже Лука, вечно спорящий, притих.
— И вот хожу я теперь по Руси, — продолжал Фома, — хожу и смотрю. И скажу вам, мужики, вот что я понял. Вы спрашиваете: кому на Руси жить хорошо? А я вам отвечу: тому, кто не задаёт этого вопроса.
— Как так? — не понял Роман.
— А вот так. Поп — доволен, покуда не спросишь. Спросишь — начнёт жаловаться. Помещик — тоже. Купец — тоже. Даже мужик, ежели не спрашивать, а просто глядеть, — выйдет утром на крыльцо, посмотрит на небо, вдохнёт воздуху — и на минуту счастлив. А спроси его: «Ты счастлив?» — и минута пропала, и начнётся: подати, недоимки, засуха, градом побило...
— Выходит, мы виноваты? — нахмурился Демьян. — Что спросили?
— Не виноваты, — сказал Фома. — Но кто ищет — тот не находит. Счастье — оно как птица: на ладонь сядет, а кулак сожмёшь — улетит.
Долго сидели мужики на развилке, и думали, и спорили, и снова думали. Фома Безымянный доел кашу, поклонился и пошёл дальше по своей дороге — той, что вела в неведомые дали.
— Врёт он, — сказал наконец Лука.
— А может, и не врёт, — возразил Пахом.
Роман встал, отряхнул порты и посмотрел на дорогу, по которой ушёл Фома. Потом посмотрел на дорогу, ведущую домой. Потом — на третью, ведущую в Кузьминское.
— Братцы, — сказал он, — а я, пожалуй, домой пойду.
— Как — домой? — ахнул Лука. — А зарок?
— А зарок — вот что, — сказал Роман. — Зарок мы давали сдуру. А счастье — оно, может, дома сидит и ждёт, покуда я шляюсь. Баба ждёт. Дети ждут. Рожь ждёт. А я — по дорогам хожу и философов слушаю.
И повернул. И пошёл. И не оглянулся.
А за ним — один за другим — пошли и остальные. И Лука, поворчав, пошёл тоже. И шли они молча, и каждый думал о своём, и думы их были не весёлые и не печальные, а — настоящие. Те самые думы, от которых человек становится старше, и, может быть, чуть мудрее.
А где-то впереди, за лесами и полями, шёл Гриша Добросклонов и пел:
«Ты и убогая,
Ты и обильная,
Ты и могучая,
Ты и бессильная,
Матушка-Русь!»
И песня эта летела над полями, над дорогами, над избами и церквями, над всей огромной, бедной, прекрасной Русью, — и не было ей ни конца, ни ответа.
Загрузка комментариев...