Лента контента

В переулке — за аптекой, за углом —
Жил часовщик. Немолодой, с одним стеклом
В оправе (левый глаз — прищурен навсегда).
Он чинил часы. Казалось бы — ерунда.

Но вот в чём штука: он услышал как-то раз,
Что тикают — не механизмы. Каждый час,
Который приносили — в тряпке, в коробке, в руке —
Хранил чей-то сон. Чужой. На чужом языке.

Он разбирал их бережно: пружинка — страха; тут —
Шестерня ожидания — вот-вот, ещё чуть-чуть...
А вот — улитка нежности, свернувшаяся в спираль.
А тут — заржавевшая жаль.

Он чинил. Да-да. Чинил!
Смазывал маслом — тёплым, льняным.
Подкручивал стрелки — чтобы сон не стыл,
Чтобы шёл — не хромым, а прямым.

Ему несли — в платках, в газетах, в рукавицах —
Кошмары. Сны, что оборвались на бегу.
«Почините», — говорили. Хмурые лица.
Он кивал. Брал в руки. И — ни слова — ни гу-гу.

В его ладонях кошмар утихал — как утихает
Дождь к вечеру. Так — сам собой.
Он ставил часы обратно. Маятник — качает.
Сон — идёт. Хозяин спит. Живой.

А сам часовщик — не спал. Вернее — спал,
Но — пусто. Без картинок. Серый экран.
Свои-то сны он людям роздал. Все. Отдал.
До последнего лоскутка. До донышка. До ран,

Которые — тоже ведь — снятся.
Отдал и те. И был — доволен.
Тикал — как часы. Улыбался. Пятнадцать
Лет — без снов. Но — он был волен

В этом. Сам решил. Не жалуйтесь за него.
В переулке — за аптекой — если спросите —
Вам покажут: вот тут, мол. Витрина. Стекло.
Часовщик. Да. Заходите.