Лента контента

Юсуф аль-Фаси опускает руки в чан. Думает о наследстве — не о деньгах, нет. О ремесле, понимаешь. Четвертое поколение кожевников в квартале Шуара, где стоит то самое старейшее кожевенное производство Феса, древнейшего имперского города Марокко. Его прадед здесь стоял, у этих каменных чанов. Дед стоял. Отец стоял. И теперь он стоит. Чаны не менялись шестьсот лет, может, даже дольше — кто считал. Юсуфу сорок восемь, и ему иногда кажется, что его руки помнят все эти века. Не мыслью, нет. Кожей ладоней. Той самой, что огрубела от извести и дубильных кислот, что впиталась в нее окончательно.

Он знает кожу. Как хирург ткани. Козья, овечья, верблюжья, коровья — каждая иная. Текстура своя, рисунок пор, реакция на раствор — все разное. Вот потому он видит сразу, когда что-то не совпадает.

Среда. После полуденной молитвы, когда туристы уходят с террас и квартал пустеет. Юсуф разбирает дальний склад — тот, за третьим двором, куда попадаешь раз в несколько лет. Городские власти потребовали инвентаризацию, санитарные нормы, все такое. Обычное дело.

Между рулонами обработанной кожи он находит сверток. Ткань плотная, потемневшая. Перевязана бечевой. Внутри — шесть кусков выделанной кожи, аккуратно сложены один на другой.

Юсуф берет верхний. Разворачивает. Подносит к окну, узкому, под самым потолком.

Текстура. Неправильная.

Переворачивает, щурится, проводит пальцем по поверхности. Поры слишком мелкие для козы. Для верблюда расположены слишком равномерно. Складки — рисунок не совпадает ни с чем, что он обрабатывал за тридцать лет работы. Кожа тонкая, эластичная, мастер выделал ее отлично, на высочайшем уровне, это видно. Но это не кожа животного. Он чувствует это теперь точно.

Второй кусок. На нем — пятно. Родинка, темная, неправильной формы, примерно сантиметр. Выделка сохранила его безупречно, четко.

Животные не имеют родинок.

Юсуф знает ответ. Знает с того момента, когда развернул первый кусок, может быть, еще раньше, когда только поднял сверток из пыли. Знание это сидит в теле, не в голове — как осколок в плоти, чувствуешь его, но не видишь, не можешь вытащить. Он откладывает кожу, находит на дне записную книжку в переплете. Переплет кожаный. Юсуф старается не думать о том, какой кожи.

Записи на французском. Колониальная эпоха, тридцатые или сороковые, судя по чернилам, бумаге. Юсуф читает по-французски — в Марокко это язык образования, до сих пор остается. Был, во всяком случае, когда он учился.

Автор не марокканец. Иностранец, приехал «изучать древнее ремесло дубления», так написано в предисловии. Первые страницы — профессиональные. Составы растворов, температуры, техники, которые Юсуф узнает сразу — его прадед работал точно так же. Потом — все меняется. Медленно, как смена сезона, но меняется.

Автор начинает описывать свойства кожи под другим углом. Не ремесельным углом. Как она облегает. Как принимает форму. Как дышит. Не перчатки, не сумки, не обувь говорит. Именно облегает. Облегает человека.

Полковнику никто не пишет. Музыка из кафе за стеной — хозяин крутит все подряд, поп, шансон, иногда туристические записи. Сейчас — что-то русское, хриплое, про полковника, которому никто не пишет, про человека в забытом месте. Юсуф думает: и автора этого дневника забыли. Имя его не значится ни в одном реестре мастерской. Приехал, научился, уехал. Исчез.

Юсуф листает к концу. Последние страницы. Чертежи. Выкройки, похожие на лекала портного, только контуры не складываются ни в какую одежду. Долго смотрит, поворачивает книжку. Потом — повернет на девяносто градусов.

Понимает.

Маска. Лицо. Отверстия для глаз, рта. Две лекалы для щек, одна для лба, одна для подбородка. Шесть кусков. Шесть выкроек. Совпадает.

Кто-то приехал в Фес, чтобы выучить выделку. Овладел мастерством, достаточным для работы с тончайшим материалом, с самым сложным. Потом вернулся домой — туда, где зимы длинные, где фермы разбросаны, где одиночество делает с людьми вещи, для которых нет слов ни в одном языке. Ни в одном.

Юсуф заворачивает куски обратно. Завязывает бечеву. Относит сверток в самый дальний угол, за стеллаж, к стене. Закрывает дверь. На засов.

Вечером дома он моет руки. Долго. Мыло оливковое, жена делает сама — масло, щелочь, лаванда. Руки пахнут лавандой. Но под лавандой — запах остается. Запах, что живет в коже кожевника и не смывается. Чаны, известь, дубильная кислота. Юсуф прожил с этим запахом сорок восемь лет, считал его запахом ремесла, только ремесла.

Теперь он не знает, что считать. Что еще помнят его руки, кроме ремесла. Теперь он не уверен вообще.

Дождь в Киото — не как в Москве, конечно. В Москве это злая штука, горизонтальная, бьет наотмашь в лицо. Здесь же — вертикально, как бусины на нитке, спокойно. Цую. Начало июня; бамбук за окном мастерской — такой зеленый, что чернеет, вода по стволам стекает, всё кругом влажное, теплое и, ладно, красиво гнилое (хотя это очень книжно звучит).

Дима приехал учиться.

Двадцать шесть лет, театральный, специалист по маскам. В Москве папье-маше делал, потом кожу, маски для экспериментального театра на Таганке создавал, платили копейки, но руки были в деле, голова — почти свободна. Получил грант. Стажировка у мастера Но. Маски Но — это дерево, кипарис хиноки, покрытие лаком многослойное, каждой маске сотни лет или десять, не отличишь, потому что мастер режет так, что дерево стареет буквально за ночь.

Мастер Отани жил за Арасиямой, в районе криптомерий, где дома в них прячутся как грибы во мху. От станции пешком — минут двадцать по тропинке, потом мост через ручей (деревянный, без перил, скользкий; Дима едва не упал в первый день), потом ворота. Низкие, по пояс, как для детей. За ними двор, гравий серый, и в глубине — мастерская. Одноэтажная, с седзи раздвижными, свет через них проходит как через марлю.

Мастер оказался маленький. Не низкий, маленький — уменьшенный, пропорции сохранены. Семьдесят лет? Восемьдесят? Лицо гладкое, как его маски. Молчун. Английский — десять слов, японский — другие десять. Жестами показывает. Руки поражают: пальцы тонкие, длинные, пока за нож не берется — неподвижны, а когда берется — оживают.

На стене маски висят. Дима посчитал — двадцать семь. Женские, мужские, демонические, божественные. Каждая мастерство. Но дело не в этом. Текстура. Поры. Морщинки, как будто лицо жило, старело. Одну потрогал — ко-омотэ, юная, полуулыбка, полуслезы.

Теплая.

Дерево было теплым. Не от солнца — окно в тени. Теплым как бы изнутри, как будто под лаком что-то есть, живое. Бред, конечно. Но всё равно.

Комната матери — всегда закрыта. Седзи, заклеено бумагой, замочек латунный. Почему? Отани жестом: не надо. Туда нельзя. Мать умерла пять лет назад, комната осталась.

«Ей бы нравилось», — сказал Отани. Редкая у него длинная фраза.

Дима в пристройке живет. Футон, зеленый чай горький (привыкаешь), и каждый день с восьми до шести — маски режет. То есть пытается. Кипарис сопротивляется, нож скользит, стружка рваная, дерево отталкивает. У Отани иначе — нож как в масло входит. Или — в плоть? Дима себя одернул. При чем тут плоть вообще?

При том, что маски Отани не похожи на дерево.

Похожи на снятые лица.

На третью неделю сарай нашел. За домом, за бамбуком, где тропа к ручью уходит. Покосившийся, замок амбарный, дверь приоткрыта. Дима шел белье стирать (машины у Отани нет, по убеждению или по бедности — неясно) и увидел.

Вошел.

Стол. На нем — инструменты. Не деревообрабатывающие. Скальпели. Зажимы. Пинцеты зубчатые. Ванна цинковая, потеки желтые по стенкам. В ванне жидкость прозрачная, запах резкий, в нос бьет. Формалин.

На стене крючки.

На крючках не маски.

Кожа.

Лица. Человеческие лица, снятые целиком, натянутые на болванки деревянные, как маски да. Пять штук. Три женских, два мужских. Потемневшие, сморщенные, но детали видны — родинка, шрам тонкий над бровью. Настоящие детали настоящих лиц.

Из наушника в кармане музыка (московская привычка, привычка) — Цой пел про группу крови, про номер на рукаве.

Дима вышел. Закрыл дверь. Руки не дрожали. Дрожало под ребрами, в грудной клетке маленький мотор барахлил, вот-вот сорвется с креплений.

Вернулся в мастерскую. Отани режет. Нож входит в дерево как — нет. Не думать об этом. Мастер головы не поднял.

Подошел к стене. Двадцать семь масок. Ко-омотэ, Ханнья, Дзо-онна, Обэсими... Потрогал ближайшую. Теплая. Поры. Морщинки.

Не дерево.

Лак. Десятки слоев. Но под ними?

«Пожелай мне удачи в бою, — пел Цой, тихо, прямо в ухо, — пожелай мне не остаться в этой траве...»

Посмотрел на мастера. Тот глаза поднял. Лицо — гладкое, спокойное, безмятежное.

Как его маски.

Дверь в комнату матери была приоткрыта. Впервые за три недели. Из щели — формалин, гниль сладковатая, еще что-то цветочное, как духи старой женщины.

Отани улыбнулся. Мягко. Почти отечески.

«Ты видел, — сказал он. — Теперь останься.»