Что помнит кожа

Юсуф аль-Фаси опускает руки в чан. Думает о наследстве — не о деньгах, нет. О ремесле, понимаешь. Четвертое поколение кожевников в квартале Шуара, где стоит то самое старейшее кожевенное производство Феса, древнейшего имперского города Марокко. Его прадед здесь стоял, у этих каменных чанов. Дед стоял. Отец стоял. И теперь он стоит. Чаны не менялись шестьсот лет, может, даже дольше — кто считал. Юсуфу сорок восемь, и ему иногда кажется, что его руки помнят все эти века. Не мыслью, нет. Кожей ладоней. Той самой, что огрубела от извести и дубильных кислот, что впиталась в нее окончательно.

Он знает кожу. Как хирург ткани. Козья, овечья, верблюжья, коровья — каждая иная. Текстура своя, рисунок пор, реакция на раствор — все разное. Вот потому он видит сразу, когда что-то не совпадает.

Среда. После полуденной молитвы, когда туристы уходят с террас и квартал пустеет. Юсуф разбирает дальний склад — тот, за третьим двором, куда попадаешь раз в несколько лет. Городские власти потребовали инвентаризацию, санитарные нормы, все такое. Обычное дело.

Между рулонами обработанной кожи он находит сверток. Ткань плотная, потемневшая. Перевязана бечевой. Внутри — шесть кусков выделанной кожи, аккуратно сложены один на другой.

Юсуф берет верхний. Разворачивает. Подносит к окну, узкому, под самым потолком.

Текстура. Неправильная.

Переворачивает, щурится, проводит пальцем по поверхности. Поры слишком мелкие для козы. Для верблюда расположены слишком равномерно. Складки — рисунок не совпадает ни с чем, что он обрабатывал за тридцать лет работы. Кожа тонкая, эластичная, мастер выделал ее отлично, на высочайшем уровне, это видно. Но это не кожа животного. Он чувствует это теперь точно.

Второй кусок. На нем — пятно. Родинка, темная, неправильной формы, примерно сантиметр. Выделка сохранила его безупречно, четко.

Животные не имеют родинок.

Юсуф знает ответ. Знает с того момента, когда развернул первый кусок, может быть, еще раньше, когда только поднял сверток из пыли. Знание это сидит в теле, не в голове — как осколок в плоти, чувствуешь его, но не видишь, не можешь вытащить. Он откладывает кожу, находит на дне записную книжку в переплете. Переплет кожаный. Юсуф старается не думать о том, какой кожи.

Записи на французском. Колониальная эпоха, тридцатые или сороковые, судя по чернилам, бумаге. Юсуф читает по-французски — в Марокко это язык образования, до сих пор остается. Был, во всяком случае, когда он учился.

Автор не марокканец. Иностранец, приехал «изучать древнее ремесло дубления», так написано в предисловии. Первые страницы — профессиональные. Составы растворов, температуры, техники, которые Юсуф узнает сразу — его прадед работал точно так же. Потом — все меняется. Медленно, как смена сезона, но меняется.

Автор начинает описывать свойства кожи под другим углом. Не ремесельным углом. Как она облегает. Как принимает форму. Как дышит. Не перчатки, не сумки, не обувь говорит. Именно облегает. Облегает человека.

Полковнику никто не пишет. Музыка из кафе за стеной — хозяин крутит все подряд, поп, шансон, иногда туристические записи. Сейчас — что-то русское, хриплое, про полковника, которому никто не пишет, про человека в забытом месте. Юсуф думает: и автора этого дневника забыли. Имя его не значится ни в одном реестре мастерской. Приехал, научился, уехал. Исчез.

Юсуф листает к концу. Последние страницы. Чертежи. Выкройки, похожие на лекала портного, только контуры не складываются ни в какую одежду. Долго смотрит, поворачивает книжку. Потом — повернет на девяносто градусов.

Понимает.

Маска. Лицо. Отверстия для глаз, рта. Две лекалы для щек, одна для лба, одна для подбородка. Шесть кусков. Шесть выкроек. Совпадает.

Кто-то приехал в Фес, чтобы выучить выделку. Овладел мастерством, достаточным для работы с тончайшим материалом, с самым сложным. Потом вернулся домой — туда, где зимы длинные, где фермы разбросаны, где одиночество делает с людьми вещи, для которых нет слов ни в одном языке. Ни в одном.

Юсуф заворачивает куски обратно. Завязывает бечеву. Относит сверток в самый дальний угол, за стеллаж, к стене. Закрывает дверь. На засов.

Вечером дома он моет руки. Долго. Мыло оливковое, жена делает сама — масло, щелочь, лаванда. Руки пахнут лавандой. Но под лавандой — запах остается. Запах, что живет в коже кожевника и не смывается. Чаны, известь, дубильная кислота. Юсуф прожил с этим запахом сорок восемь лет, считал его запахом ремесла, только ремесла.

Теперь он не знает, что считать. Что еще помнят его руки, кроме ремесла. Теперь он не уверен вообще.