Лента контента

Антиквар протянул мне флакон, и его пальцы задрожали.

«Это невозможно», — прошептал он. — «Этому аромату триста лет. Его создали для одной женщины. Для той, что сводила с ума герцога Веронского».

Я открыла крышку. Жасмин, сандал, что-то горькое — и абсолютно, безошибочно знакомое. Мои духи. Те, что я ношу каждый день. Те, что мама подарила мне на совершеннолетие.

— Откуда он у вас? — спросила я, пытаясь унять дрожь в голосе.

Антиквар — высокий мужчина с серебристыми висками и глазами цвета штормового моря — смотрел на меня так, будто увидел призрак.

— Я искал его владелицу, — сказал он медленно. — Двадцать лет искал. А она сама пришла в мой магазин.

***

Его звали Марк, и его магазин древностей прятался в переулке, которого я раньше не замечала. Хотя живу в этом районе пять лет. Хотя прохожу здесь каждый день.

— Переулок появляется только для тех, кому нужно сюда попасть, — объяснил он позже, когда я спросила. — Не смотри на меня так. Я и сам не понимаю, как это работает.

В тот первый вечер он показал мне письмо. Пергамент рассыпался от прикосновения, но почерк — летящий, страстный — сохранился идеально.

«Моя единственная, моя погибель. Я узнаю тебя в любом воплощении — по запаху жасмина, по родинке на левом плече, по тому, как ты хмуришь брови, когда думаешь. Обещаю: я найду тебя. Даже если понадобится вечность».

Подпись стёрлась от времени.

— Кто это написал?

Марк молчал долго. Потом закатал рукав — на внутренней стороне предплечья темнел силуэт женщины. Старая татуировка, выцветшая.

— Герцог Веронский, — сказал он. — Или тот, кем он стал потом. Кем становится снова и снова.

— Вы?

Он покачал головой.

— Я только хранитель. Но я знаю, как его найти.

***

Он привёл меня в галерею, где я никогда не была. Полночь, пустые залы, картины смотрели со стен как живые.

— Вот, — сказал Марк и остановился у портрета.

Женщина в красном платье. Тёмные волосы, собранные в сложную причёску. Глаза — мои глаза. Родинка на левом плече — я машинально коснулась своего.

— Лукреция де Альберти, — прочитала я табличку. — Умерла в 1724 году. Причина смерти неизвестна.

Рядом висел мужской портрет. Художник изобразил его в полумраке, но глаза — глаза горели. Тёмные, с золотой искрой.

— Антонио Веронский, — сказал Марк. — Исчез в ту же ночь, что и она. Тело так и не нашли.

Я смотрела на портрет — и портрет смотрел на меня.

— Почему вы показываете мне это?

— Потому что он здесь. — Марк понизил голос. — Каждую полночь он приходит в эту галерею. Стоит у её портрета. И ждёт.

За моей спиной скрипнула половица.

***

Я обернулась.

Он был именно таким, как на портрете — только в современном пиджаке вместо камзола. Тёмные волосы, резкие скулы, губы, изогнутые в полуулыбке, от которой хотелось бежать и одновременно — шагнуть ближе.

— Триста лет, — произнёс он, и голос его был как виолончель — низкий, бархатный, опасный. — Триста лет я вдыхал этот запах в пустых комнатах и просыпался один.

Он шёл ко мне медленно, как хищник, который знает, что добыча не убежит.

— Я не... — начала я.

— Не помнишь? — Он остановился в шаге от меня. — Тело забывает. Но душа — никогда.

Его рука коснулась моей щеки — и я вспомнила.

Бальный зал, свечи, его шёпот на ухо. Тайные встречи в заброшенном крыле дворца. Его руки на моей талии, его губы на моей шее, его обещания — страшные, сладкие, невозможные.

И последняя ночь — яд в бокале, его крик, темнота.

— Я убила тебя, — прошептала я, и слёзы обожгли щёки. — Они заставили меня. Сказали, что ты еретик, что ты продал душу...

— Я продал её за тебя, — сказал он. — За возможность искать тебя вечно. И я нашёл.

Он притянул меня к себе — и поцелуй был как огонь, как падение, как возвращение домой после трёхсот лет изгнания.

***

Марк исчез. Галерея была пуста — только мы и портреты, которые больше не казались чужими.

— Что теперь? — спросила я, когда смогла дышать.

Он держал меня так, будто боялся, что я растаю.

— Теперь у нас есть выбор. — Его голос стал серьёзным. — Я могу отпустить тебя. Ты проживёшь обычную жизнь. Забудешь меня к утру — так работает это проклятие.

— Или?

— Или мы уйдём вместе. Туда, где время течёт иначе. Где наша история наконец может закончиться... или начаться заново.

Я посмотрела на портрет женщины, которой была — или буду. На его глаза, в которых горело пламя трёх столетий.

На часах пробило час ночи.

— Покажи мне, — сказала я и взяла его за руку.

За окнами галереи начал падать снег. В январе. В июле.

Но меня это уже не пугало.

Я узнала его по глазам — ещё до того, как он назвал своё имя. Тёмно-карие, с золотой искрой в глубине, как угасающий костёр. Такие глаза снились мне всю жизнь. В снах он протягивал ко мне руки, а я падала с обрыва в бездну, и последнее, что видела — эти глаза, полные невыносимой боли.

«Мы знакомы?» — спросил он, и голос его был как эхо из пещеры, где я никогда не была, но которую помнила всем телом.

Мы встретились на выставке забытых вещей — так называлась экспозиция в старом особняке на окраине города. Артефакты из прошлых веков: веера, письма, потускневшие зеркала. Я остановилась у витрины с парными браслетами — серебро почернело от времени, но гравировка ещё читалась. Два имени, сплетённые как ветви дерева: «Элиза» и «Даниэль».

— Их разлучили за день до свадьбы, — произнёс он за моим плечом. — Её семья сожгла его как еретика.

Я обернулась. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань платья.

— Откуда вы знаете?

Он улыбнулся — и эта улыбка прожгла меня насквозь.

— Снилось.

Меня зовут Лиза. Его — Данил. Совпадение, которое не даёт мне покоя третью неделю.

***

Он пригласил меня на кофе в ту же ночь. Мы сидели в крошечной кофейне, которая работала до рассвета, и говорили так, будто знали друг друга всегда. Он заканчивал мои предложения. Я угадывала, что он закажет. Когда он коснулся моей руки, чтобы показать шрам на запястье — бледную полоску в форме буквы «Л» — я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— С рождения, — сказал он. — Врачи не могут объяснить. Просто родился с этим.

Я молча подняла рукав свитера. На моём запястье — зеркальное отражение. Буква «Д», вплетённая в кожу, как клеймо.

Мы смотрели друг на друга, и воздух между нами загустел, стал плотным, почти осязаемым.

— Ты тоже видишь сны? — прошептал он. — Огонь. Толпа. Крики. И ты — ты пытаешься добраться до меня, но руки держат тебя...

— ...и я кричу твоё имя, но голос пропадает, — закончила я. — И потом — пустота. Холод. И твоя рука, которую я не успела схватить.

Он поднялся из-за стола так резко, что чашка опрокинулась. Кофе растёкся по столу тёмным пятном — как кровь, как тень, как предзнаменование.

— Нам нельзя быть вместе, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что я физически ощутила её в груди. — Каждый раз, когда мы находим друг друга — это заканчивается одинаково.

— Каждый раз?

Он достал из внутреннего кармана пиджака потёртую фотографию. Чёрно-белую, с зубчатым краем. Мужчина и женщина у входа в церковь, 1923 год — дата выведена чернилами на обороте. Я узнала лицо женщины раньше, чем успела испугаться.

Это была я. Другая причёска, другое платье — но тот же изгиб бровей, тот же родинка над губой.

— Марта и Денис, — сказал он. — Погибли в пожаре через месяц после этого снимка.

***

Я должна была уйти. Разумная часть меня кричала: беги, это безумие, он психопат, это какая-то игра. Но другая часть — древняя, голодная, та, что просыпалась по ночам с криком — эта часть знала правду.

Мы встречались тайно. Всегда ночью, всегда в местах, где никто нас не видел. Он целовал меня так, будто это последний раз — и каждый раз я понимала, что он в это верит.

— Расскажи мне всё, — попросила я однажды, когда мы лежали на крыше его дома, глядя на звёзды.

И он рассказал.

Первый раз — Флоренция, XV век. Он был художником, она — дочерью заказчика. Их нашли мёртвыми в его мастерской, официально — отравление угарным газом.

Второй раз — Прага, XVII век. Он изучал алхимию, она была служанкой в его доме. Толпа сожгла их обоих как колдунов.

Третий раз — Санкт-Петербург, 1905 год. Революция разбросала их по разные стороны баррикад. Шальная пуля не выбирает.

И так — снова и снова. Разные страны, разные эпохи, разные имена. Но всегда — одни и те же глаза. Одни и те же шрамы на запястьях. И всегда — смерть, которая находит их раньше, чем они успевают состариться вместе.

— Кто-то проклял нас, — сказал он, и голос его дрогнул. — Или мы прокляли сами себя. Может быть, наша любовь была так сильна, что вселенная не смогла её вместить в одну жизнь — и разбила на осколки.

Я обняла его крепче.

— Тогда мы соберём эти осколки. Один за другим.

***

Вчера я нашла статью в архиве местной газеты. Пожар в особняке на окраине города, 1987 год. Двое погибших — молодая пара, снимавшая верхний этаж. Причина возгорания не установлена.

На фотографии — обгоревшие стены той самой выставки, где мы встретились.

Сегодня вечером он позвонил мне.

— Лиза, — сказал он, и в его голосе было что-то новое. Решимость. — Я нашёл способ.

Я знаю, что должна бояться. Каждая клетка моего тела кричит об опасности. Но когда я закрываю глаза, я вижу его руку — протянутую ко мне через пламя, через века, через саму смерть.

И я знаю, что возьму её.

Потому что некоторые истории не заканчиваются. Они просто ждут — пока кто-то не осмелится дописать их до конца.

Он ждёт меня у старого особняка. Полночь. Полнолуние.

Я иду.

«Интересы: долгие прогулки при луне, старинные книги, вечность».

Маргарита прочитала профиль трижды. Ни возраста, ни места работы, ни банальных фраз про «ищу свою половинку». Только три фотографии — на всех он смотрел прямо в камеру, и что-то в этих глазах цвета расплавленного золота не давало ей покоя.

Арсений. Без фамилии.

Она свайпнула вправо — и телефон обожёг ей пальцы. Буквально. Она отдёрнула руку, но на экране уже горело: «Match!»

Сообщение пришло мгновенно:

«Я ждал тебя очень долго, Рита».

Она замерла. Её профиль говорил «Маргарита». Ритой её называла только бабушка. Умершая три года назад.

«Откуда вы знаете это имя?» — напечатала она дрожащими пальцами.

«Я знаю много. Например, что сейчас ты сидишь у окна, за которым начинается дождь. Что пьёшь остывший чай. Что тебе одиноко так давно, что ты уже забыла, как это — быть по-настоящему с кем-то».

Маргарита посмотрела на окно. Первые капли ударили в стекло именно в этот момент.

«Это какой-то розыгрыш?»

«Нет. Это приглашение. Встретимся сегодня в полночь. Сквер у старой церкви. Ты знаешь какой».

Она знала. Церковь, где её крестили. Где отпевали бабушку. Место, которое она избегала годами.

«С чего мне туда приходить?»

«Потому что ты хочешь ответов. Потому что устала от серой жизни. Потому что где-то внутри ты всегда знала, что заслуживаешь большего. Чего-то... сверхъестественного».

Маргарита должна была удалить приложение. Позвонить в полицию. Сделать хоть что-то разумное.

Вместо этого в 23:45 она накинула пальто и вышла в дождь.

Сквер был пуст. Старые фонари горели мутным жёлтым светом, и церковь за ними казалась вырезанной из чёрной бумаги. Маргарита остановилась у скамейки, где когда-то сидела с бабушкой, и стала ждать.

Ровно в полночь колокол на церкви ударил — хотя она точно знала, что колокольня пустует уже двадцать лет.

Он появился из теней так, будто был их частью. Высокий, в длинном пальто, с лицом настолько красивым, что оно казалось нечеловеческим. Потому что не было.

«Ты пришла», — его голос был низким, бархатным, обволакивающим.

«Я сумасшедшая, что пришла».

«Нет. Ты храбрая. Это разные вещи».

Он подошёл ближе, и Маргарита почувствовала исходящий от него жар — как от камина в зимнюю ночь.

«Что ты такое?»

«То, у чего много имён. Демон — самое известное. Хотя и не самое точное».

«И что тебе нужно от меня?»

Он склонил голову, и в его золотых глазах отразились капли дождя.

«Компания. Разговор. Возможно — больше, если ты захочешь. Вечность — это очень долго, Рита. И очень одиноко».

«Демоны бывают одиноки?»

«Демоны бывают всем, чем бывают люди. Мы просто живём с этим дольше».

Он протянул ей руку — изящную, с длинными пальцами, на одном из которых поблёскивало кольцо с чёрным камнем.

«Прогуляемся?»

Она не должна была брать его руку. Но его пальцы оказались тёплыми и удивительно нежными, и когда их кожа соприкоснулась, по телу Маргариты пробежала волна — не страха, а чего-то похожего на узнавание.

«Мы встречались раньше?»

«В некотором смысле», — он повёл её по мокрой аллее, и дождь, казалось, обходил их стороной. — «Триста лет назад, в этом же городе. Ты была другой женщиной, с другим именем. Но глаза — те же».

«Ты говоришь о реинкарнации?»

«Я говорю о душах. Некоторые из них... притягивают. Твоя всегда притягивала меня. Каждый раз, когда ты возвращаешься, я нахожу тебя».

Они вышли к набережной. Река под ними была чёрной и гладкой, как зеркало.

«И что происходит, когда ты находишь меня?»

«По-разному», — в его голосе прозвучала древняя печаль. — «Иногда ты боишься и убегаешь. Иногда — остаёшься ненадолго. Один раз... один раз ты любила меня. До самого конца».

«Что случилось потом?»

«Люди смертны. Это их проклятие. И моё».

Он остановился и повернулся к ней. В лунном свете его лицо было бледным и прекрасным, как мраморная статуя.

«Я не прошу вечности, Рита. Не прошу твою душу. Я прошу только сейчас. Этот момент. Эту ночь. Позволь мне напомнить тебе, каково это — чувствовать».

Он наклонился к ней, и она чувствовала его дыхание — горячее, пахнущее дымом и специями.

«А если я скажу нет?»

«Тогда я исчезну. И буду ждать следующей встречи. Может, через сто лет».

Маргарита посмотрела в его золотые глаза — древние, полные тоски и надежды одновременно. Демон, который искал её сквозь века. Который ждал в дурацком приложении для знакомств, потому что так теперь ищут друг друга люди.

«Это безумие», — прошептала она.

«Лучшие вещи — безумны».

Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

Его губы были горячими и голодными, и когда он обнял её, мир вокруг вспыхнул золотым светом. Она видела картины из других жизней — себя в старинных платьях, его неизменного рядом, их руки, переплетённые в разных веках.

Когда поцелуй закончился, она дрожала.

«Это было...»

«Только начало», — он улыбнулся, и в этой улыбке было обещание тысячи ночей. — «Если хочешь».

Небо на востоке едва заметно посветлело. Скоро рассвет.

«Ты исчезнешь с солнцем?»

«Это сказки. Но мне нужно уйти. Ненадолго».

Он достал из кармана визитку — чёрную, с золотым номером телефона.

«Когда захочешь продолжить — позвони. Никакого Тиндера в следующий раз, обещаю».

Она взяла визитку, и та была тёплой.

«До встречи, Арсений».

«До встречи, Рита. В этой жизни или в следующей».

Он шагнул назад — и растворился в предрассветных тенях.

Маргарита осталась на набережной одна. В её кармане грелась визитка, на губах горел вкус чего-то древнего и запретного.

Она достала телефон и удалила Тиндер.

Она уже нашла то, что искала.