Художник теней

Каждую ночь в моей спальне появляются новые картины.

Сначала я думала, что схожу с ума. Просыпалась на рассвете и находила на мольберте свежий холст — ещё влажный, пахнущий маслом и скипидаром. Портреты женщины с моим лицом, но в платьях других эпох. Бальные наряды, кружевные воротники, шёлк и бархат столетней давности.

Я не помню, как их рисую.

Но каждое утро — краска под ногтями и запах мужских духов на подушке.

***

Моя квартира превратилась в галерею призраков.

Двадцать три портрета за двадцать три ночи. И на каждом — я. Или та, кем я была. Или та, кем стану.

Врач прописал снотворное. Подруга посоветовала психотерапевта. Мама предложила переехать. Но что-то держало меня здесь, в этой квартире с высокими потолками и запахом старого дерева. Что-то — или кто-то.

***

Вчера я попробовала не спать.

Выпила три чашки кофе. Включила все лампы. Села в кресло напротив пустого мольберта и приготовилась караулить.

В два часа ночи мигнул свет.

В три — я моргнула.

А когда открыла глаза — солнце било в окна, на мольберте стоял новый портрет, а моя правая рука сжимала кисть.

Но этот портрет был другим.

На нём была не только я. Рядом со мной — мужской силуэт. Размытый, незаконченный, словно художник не решился придать ему чёткие черты. Но его рука — ладонь в тонкой перчатке — касалась моего плеча.

А внизу, аккуратным почерком, была выведена надпись:

«Я ждал тебя сто лет. Не заставляй ждать ещё одну ночь».

***

Я не испугалась. Должна была — но не смогла.

Вместо этого взяла чистый холст, кисть и написала в углу:

«Кто ты?»

Оставила на мольберте и легла спать.

Утром под моим вопросом появился ответ:

«Тот, кто любит тебя с первого взгляда. Который случился в 1891 году».

***

Так началась наша переписка.

Каждую ночь я оставляла вопрос — каждое утро находила ответ. Наши послания переплетались на холстах, создавая странную летопись невозможного диалога.

«Как тебя зовут?»

«Виктор. Виктор Ледовский. Художник, которого забыл мир».

«Ты... призрак?»

«Я — то, что осталось от человека, который не смог умереть до конца. Потому что не закончил главную картину».

«Какую?»

«Твой портрет. Настоящий. Тот, что удержит тебя навсегда».

***

Я искала его в архивах. Виктор Ледовский, художник-портретист, расцвет карьеры — 1880-1900 годы. Его работы висели в особняках знати по всей империи. Его музой была женщина по имени Серафима — с лицом, неотличимым от моего.

Она умерла в 1891 году. От чахотки, в двадцать шесть лет.

Он пережил её на тридцать лет, но больше никогда не написал ни одного портрета. Ни одного — кроме тех, что нашли после его смерти в запертой мастерской. Сотни холстов с её лицом. С моим лицом.

И один незаконченный — где она протягивала руку к художнику, а он к ней.

Два шага друг к другу. Через границу между холстом и реальностью.

***

Этой ночью я не оставила записку.

Я оставила приглашение.

«Закончи свою картину. Я готова».

Когда я закрыла глаза, мне не было страшно. Было... предвкушение. Как перед первым поцелуем. Как перед прыжком с высоты.

Я не знаю, что произошло в ту ночь. Помню только: лунный свет, запах масляных красок, прохладные пальцы на моей щеке и голос — низкий, нежный, разбитый столетием одиночества:

«Наконец-то».

***

Я проснулась с рассветом.

На мольберте стоял портрет. Мой — и его. Законченный. Наши руки соприкасались, наши взгляды встречались, и между нами не было границы холста. Мы были вместе — в одном пространстве, в одном мгновении, навсегда.

Но самое странное было не это.

Самое странное — что я видела его.

Он стоял у окна. Полупрозрачный, размытый по краям, словно акварель, не успевшая высохнуть. Но реальный. Здесь. Со мной.

«Виктор?»

Он обернулся. Тёмные волосы, острые скулы, глаза цвета штормового моря — всё как на старых фотографиях. Но живое. Почти живое.

«Я знал, что ты узнаешь меня». Его голос был как шелест кисти по холсту. «Я знал с того момента, как ты переехала в этот дом. Мою старую мастерскую».

***

Он приходит каждую ночь.

Когда луна встаёт над крышами, он проступает из теней — всё более чёткий, всё более реальный. Мы разговариваем часами. Он рассказывает мне о Серафиме — и я вспоминаю то, чего не могу помнить. Балы в зимнем саду. Запах её духов — ландыш и мёд. Первый портрет, который он написал тайком, пока она читала у окна.

Иногда я не уверена, чьи это воспоминания — её или мои.

Иногда это не имеет значения.

***

Вчера он сказал:

«Я становлюсь сильнее. Каждую ночь — немного сильнее. Скоро...»

«Скоро — что?»

Он коснулся моего лица. Его пальцы были почти тёплыми.

«Скоро я смогу остаться. На рассвете. И на следующую ночь. И навсегда».

«Как?»

Он помолчал. А потом указал на портрет — наш портрет, где мы стоим вместе.

«Картина держит меня здесь. Но чтобы остаться полностью, мне нужно, чтобы ты вошла в неё. Вместе со мной».

Я смотрела на портрет. На нашу с ним вечность, застывшую в масле и пигменте.

«Войти... как?»

«Я научу тебя». Его глаза горели тёмным огнём. «Если ты согласна».

***

Сегодня полнолуние.

Я стою перед мольбертом и смотрю на наш портрет. Он ждёт за моим плечом — тёплый, почти осязаемый, почти живой.

«Ты уверена?» — спрашивает он.

Нет. Не уверена ни в чём. Не уверена, что это не безумие. Не уверена, что вернусь. Не уверена даже, что хочу вернуться.

Но когда я закрываю глаза, я вижу её — Серафиму. Меня. Нас. Столетие назад, в этой же комнате, перед этим же мольбертом.

Она протягивала ему руку.

Она звала его за собой.

Она умерла, не дождавшись.

***

В этот раз всё будет иначе.

Я открываю глаза.

Беру его за руку.

И делаю шаг — к холсту, к нему, к вечности, написанной маслом и лунным светом.

Последнее, что я слышу — его голос:

«Добро пожаловать домой».

И я не знаю, боюсь я или счастлива.

Но я знаю точно: это только начало нашей истории.

Настоящей. Бесконечной. Нарисованной навсегда.