Шаги на чердаке

Когда я унаследовал дом бабушки в глухой деревне, соседи предупредили: никогда не поднимайся на чердак после захода солнца. Я посмеялся — что за деревенские суеверия? Городской житель, программист, атеист до мозга костей — я не верил ни в призраков, ни в проклятия, ни в прочую чертовщину.

Но в первую же ночь я услышал их. Шаги.

Медленные, тяжёлые, размеренные. Туда-сюда, туда-сюда, всю ночь напролёт. Скрип старых досок над моей головой не давал уснуть до рассвета. Я списал всё на крыс. Большие деревенские крысы, почему нет?

На вторую ночь шаги стали громче. И они... изменились. Теперь существо наверху словно искало что-то. Останавливалось, двигало мебель — я слышал тяжёлый скрежет — и шло дальше. Искало методично, упорно.

Я позвонил соседке, той самой, что предупреждала меня. Валентина Петровна, семьдесят три года, живёт здесь с рождения.

— Вы слышали шаги? — спросила она таким тоном, будто знала ответ заранее.

— Да. Что это?

Долгое молчание в трубке.

— Ваш дед. Он умер на чердаке двадцать лет назад. Ваша бабушка нашла его только через три дня. С тех пор... он ходит. Ищет.

— Что ищет?

— Никто не знает. Но те, кто поднимался проверить... — она замолчала. — Просто не поднимайтесь. Продайте дом и уезжайте.

Я не послушал. Конечно, не послушал. Это же абсурд.

На третью ночь шаги остановились. Прямо над моей кроватью. Я лежал, затаив дыхание, и слушал тишину. Она была хуже шагов — густая, давящая, наполненная ожиданием.

А потом я услышал скрип. Люк на чердак — он был в коридоре, прямо за дверью моей спальни — медленно открывался.

Скрип. Скрип. Скрип.

Я не мог пошевелиться. Словно меня приковали к кровати невидимые цепи. Сердце стучало так громко, что я был уверен — ОНО слышит.

Шаги на лестнице. Одна ступенька. Вторая. Третья.

Они спускались ко мне.

Я закрыл глаза и начал считать. Детская привычка — если закрыть глаза и досчитать до ста, всё страшное исчезнет. Семь. Восемнадцать. Тридцать четыре.

Шаги остановились за дверью моей спальни.

Пятьдесят один. Шестьдесят три.

Ручка двери начала поворачиваться.

Семьдесят восемь. Восемьдесят два.

Дверь скрипнула, открываясь.

Девяносто.

Я не досчитал до ста. Потому что услышал дыхание. Тяжёлое, хриплое, прямо возле моего уха. И голос — сиплый шёпот, от которого кровь застыла в жилах:

— Ты... нашёл... мои письма?

Мои глаза распахнулись. Комната была пуста. Серый рассвет просачивался сквозь щели в ставнях. Дверь закрыта. Люк на чердак — тоже.

Сон. Это был просто сон.

Я встал, всё ещё дрожа, и пошёл на кухню. Нужен кофе. Много кофе. На столе лежал конверт, которого вчера не было. Старый, пожелтевший, с красной сургучной печатью.

Я вскрыл его негнущимися пальцами.

Внутри был листок бумаги. На нём — детский почерк моей бабушки. Всего одна фраза:

«Он знает, что ты их нашёл. Беги.»

Письма. Дед искал какие-то письма. И теперь он думает, что я их нашёл.

Я повернулся к коридору. Люк на чердак был открыт. Широко, нараспашку. А из темноты наверху доносился звук — мерный, тяжёлый, неумолимый.

Шаги.

Они спускались по лестнице.

Среди бела дня.

Я выбежал из дома и не оглядывался. Сел в машину, завёл мотор и рванул прочь из деревни, не забрав даже документы.

Прошло три месяца. Я живу в городской квартире на двенадцатом этаже. Надо мной только крыша. Никакого чердака.

Но каждую ночь, ровно в три часа, я слышу их.

Шаги.

Туда-сюда. Туда-сюда.

По потолку моей квартиры.

А вчера на кухонном столе появился ещё один конверт. Старый, пожелтевший, с красной сургучной печатью.

Я не стал его открывать. Но сегодня ночью шаги стали громче.

Он всё ещё ищет.

И, кажется, он знает, где я живу.