Червь судьи Ортеги

Архивист Денис нашёл ящик в самом дальнем углу подвала университетской библиотеки. За трубами отопления. Там, куда никто не заглядывал лет... ну, тридцать, наверное, а может, и больше. Деревянная крышка была залита сургучом — именно залита, буквально обмазана, — а на боку выжжено клеймо: крест с мечом.

Инквизиция. Он это сразу понял.

Коллекция Андронова, которую он изучал (предполагал, что изучал, но на самом деле только прикасался к верхушке), содержала документы из разорённых монастырей, пожертвованные университету в двадцатых годах прошлого века — документы со следами копоти, с заломанными углами, с надписями неизвестных рук. Но такое... ну, это была совсем другая история. Внутри ящика лежали протоколы трибунала. Настоящие. На латыни. 1487 год. Сарагоса. Судья — Мигель де Ортега.

Дома было холодно, его квартира промёрзла и пахла мокрыми газетами, поэтому Денис сидел в библиотеке допоздна. После девяти сотрудники разошлись, охранник уже уходил — мол, сам закроешься, он знал, что Денис часто засиживается, и это его не раздражало. Настольная лампа отбрасывала жёлтый круг на мятые, ломкие страницы. Денис переводил медленно, по слову, потом по фразе, проверяя каждое слово в словаре, потому что латынь пятнадцатого века — не то чтобы сложная, просто… грязная, какая-то сбитая с толку.

Дело было рядовым.

Женщина по имени Каталина. Обвинения: колдовство. Свидетели показали, что она лечила скот травами и вообще бормотала что-то непонятное — в общем, стандартный набор. Допрос. Пытка. Признание. Казнь. Конец истории. Денис уже начал откладывать ящик, когда заметил, что последняя страница протокола была совсем другой.

Почерк отличался. Это был почерк не писаря, который вёл основной текст — нет, это был изломанный, поспешный почерк, почерк человека, который дрожит, может быть, от страха или холода, или от того и другого сразу. Кто-то записал слова Каталины перед казнью. Это было запрещено, может быть, даже опасно — записывать последние слова осуждённой, — но кто-то всё же решился.

Каталина не кричала, не молила о пощаде.

Она просто сказала Ортеге: «В тебе уже живёт то, что я туда поселила. Оно растёт. Оно ест тебя изнутри. И когда оно вырастет достаточно, оно выйдет. Но ты к тому времени будешь уже пуст».

Денис усмехнулся — нет, не усмехнулся, он почти улыбнулся, да нет, просто пошевелил губами, как будто отгоняя стоящую в воздухе глупость. Проклятие ведьмы. Классика. Он перевернул страницу и увидел приписку — месяц спустя, другой почерк, совсем другой, почти нечитаемый. Судья Ортега скончался. При вскрытии тела обнаружили («найденный» — вот это слово так и выпирало из текста, неправильное, неловкое) червя необыкновенной длины. Описание было подробным. Избыточно подробным. Белый, плоский, членистый, занимал весь кишечник судьи и часть желудка. Лекарь оценил его длину в двенадцать локтей.

Цепень. Обычный цепень.

В пятнадцатом веке санитария была, ну, соответствующей — люди пили воду, где животные справляли нужду, ели сырое мясо, не мыли руки. Паразиты. Просто паразиты. Ничего мистического, никаких проклятий, просто несчастный судья проглотил яйцо со своего же грязного стола. Денис закрыл ящик и потянулся, костяки в спине хрустнули, приятно было.

Тогда он почувствовал.

Движение внутри живота. Не воображение, не тревога, не психосоматика — именно движение, ощутимое, реальное. Денис замер. Положил руку на живот и подождал. Ничего. Показалось. Он собрал вещи — книги, словарь, ключи, — медленно, чтобы не спешить.

Движение повторилось.

На этот раз отчётливее: что-то скользило внутри кишечника, медленно, целенаправленно, как будто сознательно проталкивалось сквозь узкий проход. Денис положил обе руки на живот. Под ладонями что-то дёрнулось, как капля воды в стакане — вот такой рывок, только внутри.

Библиотечный туалет находился в подвале. Кафель, одна лампочка, два кабинки. Один был сломан (Денис помнил, что его сломал он сам, несколько месяцев назад, когда упал, — неудачный прыжок или просто поскользнулся). Он влетел во второй, захлопнул дверь.

Сел.

Подождал. В животе бурлило, но не как при расстройстве — движение было не случайным, а целенаправленным, осмысленным, как будто что-то внутри него имело собственный план. Денис чувствовал это совершенно отчётливо. Что-то ползло.

Он посмотрел вниз, в унитаз.

Из сливного отверстия, из тёмной, почти чёрной воды, медленно поднималась голова. Маленькая, плоская, с неподвижными, немигающими глазами. Змея. Тонкая, серо-зелёная, она выползала из трубы с тихим шелестом, закручиваясь в кольца на гладком фаянсе. Потом из слива показалась вторая. Потом третья. Четвёртая.

Денис вскочил.

Движение в животе стало острым, напряженным — что-то там, глубоко внутри, отзывалось на присутствие змей. Или змеи отзывались на присутствие того, что жило внутри его. Какой из этого следовал порядок причины и следствия, Денис понятия не имел. Он отшатнулся к двери. Позади раздался плеск — змеи продолжали лезть из унитаза, одна за другой, медленно, терпеливо, как будто у них было вечность впереди.

Он выбежал из кабинки.

В зеркале над раковиной увидел собственное лицо — белое, как бумага, с расширенными до черноты зрачками. И на секунду (или на две, или на три, он потом не мог точно сказать) под кожей на шее что-то явно, заметно шевельнулось. Что-то длинное, плоское, проползло от ключицы к челюсти, создав едва видимый бугорок под кожей, и исчезло внутри.

Денис вцепился в край раковины обеими руками.

В зеркале отразился коридор позади него. Тёмный. Длинный. Пустой, если не считать фигуры в дальнем конце. Женщина в чём-то тёмном и бесформенном. Она стояла совершенно неподвижно, но Денис знал — знал абсолютно, точно, без тени сомнения, — что она улыбается. Что улыбка её была широкой, обнажающей зубы.

Он медленно обернулся.

Коридор был пуст.

В зеркале женщина по-прежнему стояла в дальнем конце.

Денис повернулся обратно к стеклу. Фигура была ближе. Намного ближе. Он мог различить спутанные, грязные волосы. Тёмные провалы вместо глаз. И рот — слишком широкий, растянутый в улыбке, из которого свисало что-то белое, длинное, членистое, покачиваясь туда-сюда, как маятник в часах.

В животе Дениса что-то рванулось вверх.

К горлу. Он согнулся пополам, и его вырвало в раковину. В жёлтой жиже из его рта что-то двигалось — белое, членистое, похожее на ленту, выходившее из его горла, как лента из картонной катушки, как перевязь через плечо, как змея, как...

Свет мигнул один раз.

В зеркале женщина стояла прямо за его плечом, так близко, что он чувствовал холод, исходящий от неё.

---

Охранник нашёл его утром, когда открывал библиотеку. Денис сидел на полу туалета, спиной к стене, ноги вытянуты перед собой. Глаза открыты. Дышал — грудь поднималась и опускалась, значит, сердце ещё работало. Но не реагировал ни на голос, ни на прикосновение. В раковине было чисто. В унитазах чисто. Никаких змей. Никаких червей.

Врачи не нашли ничего, кроме сильного обезвоживания и следов рвоты (что, впрочем, было логично). Денис пришёл в себя через три дня лежания в палате с белыми стенами и металлической кроватью. Но говорить не стал. Не мог или не хотел — то ли травма, то ли просто нежелание.

Когда его выписали, он вернулся в библиотеку.

Не на работу — его давно уволили за прогулы и за то, что он перестал выполнять свои обязанности. Просто вернулся. Спустился в подвал. Ящик стоял на том же месте, но сургуч был сломан. Денис помнил — он точно помнил, — что запечатал его обратно, когда приходил в себя в больнице, мысленно, в грёзах, он возвращался сюда снова и снова, чтобы закрыть его.

Он открыл крышку.

Протоколы лежали, как он их оставил. Но на последней странице, той самой, с припиской о смерти судьи Ортеги, появилась новая строчка. Свежие чернила. На бумаге, которой было пятьсот лет.

Почерк был узнаваем. Это был его почерк.

«Теперь ты несёшь его дальше».

Денис закрыл ящик. Положил обе руки на живот. Внутри было тихо. Совсем тихо. Но сердце его билось быстро-быстро, как испуганная птица, и он знал — знал абсолютно точно — что это тишина только временная.

Пока тишина.