Лента контента

Маша вязала.

Всегда — вязала. С шести лет, когда бабушка дала ей спицы и сказала: «Вот тебе шерсть, вот — узор, не торопись». Маша не торопилась. В десять она связала свитер отцу — кривой, один рукав длиннее другого, но отец носил. В четырнадцать — кружевную скатерть, и мать сказала: «У тебя руки золотые, только зачем тебе это?»

Хороший вопрос. Маша не знала. Она просто вязала, потому что когда спицы стучали — мир затихал.

В семнадцать, в октябре, в четверг (почему она запомнила, что четверг — непонятно; но запомнила) — Маша вышла на крыльцо в три часа ночи. Не спалось. Бывает. Она села на ступеньку, спицы в руках — по привычке, как курильщик хватает сигарету.

И увидела туман.

Он шёл с реки — густой, молочный, медленный. Полз по траве, обтекал заборы, заливал улицу, как вода — только вверх. Маша смотрела, и в какой-то момент (три пятнадцать? три двадцать? кто считал) — туман подполз к крыльцу, к её ногам, и она машинально — совершенно машинально, без мысли — подцепила его спицей.

Туман намотался.

Вот так. Просто. Как шерсть на спицу — виток, ещё виток. Он был плотный, прохладный, чуть влажный, и поддавался — ложился петлями, ровными, одинаковыми.

Маша связала ряд. Потом второй. Потом третий.

К рассвету у неё на коленях лежал шарф. Белый. Лёгкий, как пух. И — тёплый. Не как шерсть — иначе: как будто внутри шарфа спрятано маленькое облако, и оно дышит.

Она надела его. И стала невидимой.

Не совсем — скорее, полупрозрачной: если знать, куда смотреть — видно; если не знать — пройдёшь мимо. Как туман. Собственно — это и был туман, только в форме шарфа.

Маша сняла шарф. Снова стала видимой. Надела. Исчезла.

— Ну, — сказала она вслух, — офигеть.

Кот — соседский, дымчатый, с белым пятном на груди — сидел под кустом и смотрел на неё. Коты видели. Конечно, видели — коты всегда видят то, что не видят люди; это известный факт, хоть и ненаучный.

Следующей ночью Маша снова вышла на крыльцо. Туман пришёл — в то же время, с той же реки, так же медленно. Она связала варежки. Тот, кто их надевал, мог трогать то, чего нет: погладить ветер, поймать запах, подержать в руках звук — ну, примерно; варежки были экспериментальные, и что именно они делали — Маша понимала не до конца.

На третью ночь — шапка. В ней снились только хорошие сны. Маша проверила — надела и заснула прямо на крыльце, и ей снился луг, и на лугу стояла бабушка, молодая, в платье с васильками, и говорила: «Не торопись, Машка. Петля к петле».

На четвёртую ночь тумана не было.

На пятую — тоже.

Маша ждала. Выходила в три, садилась на крыльцо, держала спицы наготове. Ничего. Ясные ночи, звёзды, луна — красиво, но бесполезно. Вязать звёзды она не пробовала. (Пока.)

На девятую ночь — пришёл.

Только не с реки. Из леса. И не молочный — голубой. Холоднее обычного, плотнее; Маша подцепила его спицей и почувствовала: этот туман — старый. Как будто ему сто лет, или двести, или больше. Он помнил вещи, которые люди забыли: запах лошадей на мощёной улице, звук колокола в полдень, голоса на ярмарке, чей-то смех — давний, хриплый, дребезжащий.

Маша вязала. Не шарф — на этот раз что-то другое. Она сама не знала что — пальцы двигались, спицы стучали, а узор складывался сам: сложный, с переплетениями, похожий на карту. Или на ноты. Или на дерево — с ветками, корнями, листьями.

К утру у неё в руках было одеяло.

Большое. Голубое. Тяжелее, чем шарф, — но не от веса, а от... содержания. Как книга, которая весит не бумагой, а тем, что в ней написано. Маша развернула его и уложила на крыльце.

И крыльцо — старое, с облупившейся краской, с трещиной на третьей ступеньке — стало выглядеть иначе. Не новым — нет. Но... уютным. Как будто это крыльцо всегда было чьим-то любимым местом, и одеяло просто напомнило об этом.

Дымчатый кот вышел из-под куста, потоптался, лёг на одеяло и замурчал. Через минуту пришёл второй кот — чёрный, незнакомый — и тоже лёг. И третий — полосатый, с рваным ухом.

Маша села рядом. Укрыла ноги краем одеяла. Почувствовала тепло — не физическое, а какое-то другое; как будто кто-то обнял. Не крепко — легко, едва касаясь. Бабушкины руки. Отцов свитер (кривой, с рукавами разной длины). Материн голос: «Зачем тебе это?»

Затем, мам. За этим.

Маша закрыла глаза. Спицы лежали рядом — лунный свет ложился на них, и металл блестел, как серебро, как иней, как нити тумана, который придёт завтра. Или послезавтра. Или через неделю. Он придёт — она знала. Туман всегда приходит к тем, кто умеет ждать.

А пока — спать. Одеяло тёплое. Коты мурчат. Ночь тихая.

Петля к петле.

В ту ночь, когда туман окутал городские крыши жемчужной пеленой, а луна застыла меж труб и флюгеров, маленькая Агата не могла уснуть. Что-то мешало ей — тихий, едва слышный стук, доносившийся откуда-то из груди. Не сердце — нет, сердце билось ровно. Что-то другое. Что-то, чему не было названия.

Она спустилась по скрипучей лестнице, миновала спящую кошку на подоконнике и вышла на улицу, где ночной воздух пах мокрым камнем и далёкими яблоневыми садами. Город спал, укрытый тишиной, как одеялом, и только фонари подмигивали друг другу через переулки.

Стук в груди усилился, когда Агата свернула на улочку, которой раньше никогда не видела. Она была узкой — такой, что можно коснуться обеих стен одновременно, — и мощёной булыжником, отполированным веками. В конце её светилось окно.

Мастерская часовщика.

Агата знала это, хотя вывеска давно выцвела, а буквы превратились в призраки самих себя. Над дверью покачивались часы без стрелок, и лунный свет играл на их медном корпусе.

Она толкнула дверь.

Внутри пахло маслом, старым деревом и почему-то корицей. На полках теснились часы всех форм и размеров: карманные и настенные, песочные и водяные, часы в виде сов и кораблей, башен и цветов. И все они молчали. Ни одни не тикали.

— Ты слышишь его, — раздался голос из глубины мастерской. — Потерянное время.

Из тени вышел старик. Борода его была серебряной, как лунный луч, а глаза — добрыми, как тёплый хлеб. На носу сидели очки с увеличительными стёклами, отчего глаза казались огромными, совиными.

— Я... я слышу стук, — прошептала Агата. — Здесь, внутри.

Старик кивнул и жестом пригласил её сесть на маленький стул, обитый потёртым бархатом. Сам он опустился напротив и достал из кармана инструмент, похожий на стетоскоп, только сделанный из хрусталя.

— Позволь послушать.

Он приложил хрустальный раструб к её груди, и Агата увидела, как внутри инструмента засветились крошечные звёздочки — одна, вторая, целое созвездие.

— Ах, — выдохнул часовщик. — Вот оно. Потерянное время счастья.

— Что это значит?

Старик отложил инструмент и посмотрел на неё с мягкой печалью.

— Видишь ли, дитя, в каждом сердце есть маленькие часы. Они отмеряют не минуты и не часы — они отмеряют моменты счастья. Когда человек забывает радоваться, когда перестаёт замечать чудеса вокруг, часы начинают сбиваться. Они стучат, напоминая о себе. Стучат и стучат, пока их не починят.

Агата задумалась. Она вспомнила последние недели: школа, уроки, ссора с лучшей подругой, болезнь бабушки... Когда она в последний раз смеялась? Когда в последний раз смотрела на облака, пытаясь угадать, на что они похожи?

— Как их починить? — спросила она.

Часовщик улыбнулся и встал. Он подошёл к самой высокой полке и снял с неё шкатулку, инкрустированную перламутром. Внутри лежали... перья. Десятки перьев всех цветов радуги.

— Это перья птицы-времени, — объяснил он. — Она прилетает только в самые тихие ночи и роняет их над крышами. Каждое перо хранит одно счастливое воспоминание, которое кто-то забыл.

Он протянул Агате перо цвета восходящего солнца — золотое с розовым отливом.

— Закрой глаза и коснись им сердца.

Агата послушалась. Перо было тёплым, почти живым. И в тот миг, когда оно коснулось её груди, она вспомнила.

Лето. Ей пять лет. Бабушка печёт пирог, и вся кухня пахнет яблоками и счастьем. Солнце бьёт в окно, и пылинки танцуют в его лучах. Бабушка поёт — тихо, почти шёпотом — старую песню про месяц и звёзды. И маленькая Агата знает, знает всем сердцем, что мир прекрасен, что всё будет хорошо, всегда-всегда.

Она открыла глаза. По щекам текли слёзы, но это были хорошие слёзы — тёплые, как летний дождь.

— Бабушка болеет, — прошептала она. — Я так боюсь.

Часовщик присел рядом с ней и взял её ладони в свои — морщинистые, но удивительно тёплые.

— Страх — вор времени, дитя. Он крадёт настоящее, пока мы боимся будущего. Но послушай меня: любовь не знает времени. Воспоминания, которые вы создаёте вместе, — они вечны. Они будут жить, пока живёт хоть одно сердце, которое помнит.

Он снова потянулся к шкатулке и достал другое перо — серебристо-голубое, как лунный свет на воде.

— Это для твоей бабушки. Отнеси его ей. Пусть она тоже вспомнит.

Агата бережно приняла дар. Перья в её руках казались невесомыми, но она чувствовала их силу — древнюю, добрую, как сама ночь.

— А как же мои часы? — спросила она. — Они всё ещё стучат?

Старик приложил ухо к её груди и прислушался. Потом улыбнулся — так широко, что морщинки разбежались от глаз, как лучи от солнца.

— Слышишь?

Агата прислушалась. И услышала. Тихое, мерное тиканье — не сбивающееся, не торопливое. Спокойное. Правильное.

— Они идут, — прошептала она.

— Они идут, — подтвердил часовщик. — И будут идти, пока ты помнишь главное: время счастья не уходит. Оно просто ждёт, когда ты захочешь его найти.

Он проводил её до двери. На пороге Агата обернулась.

— А вы? Кто вы?

Старик прислонился к дверному косяку, и лунный свет превратил его бороду в чистое серебро.

— Я тот, кто чинит сломанное. Сердца, часы, воспоминания... Всё, что однажды было целым, можно починить. Запомни это, дитя. А теперь иди. Ночь не вечна, а твоя бабушка ждёт.

Агата шла по пустым улицам, и туман расступался перед ней, словно знал дорогу. В кармане грели перья птицы-времени. Стук в груди сменился мерным тиканьем — тихим, как шёпот звёзд.

Когда она вошла в дом, кошка на подоконнике приоткрыла один глаз, муркнула что-то одобрительное и снова уснула. Агата поднялась по лестнице — не в свою комнату, а в бабушкину.

Та не спала. Сидела в кровати, глядя в окно на луну.

— Не спится, птичка? — спросила она слабым голосом.

Агата забралась к ней под одеяло — как в детстве — и положила серебристое перо ей на ладонь.

— Это тебе, бабушка. От часовщика, который чинит сердца.

Бабушка посмотрела на перо, и в её глазах вспыхнул огонёк — тот самый, который Агата помнила с детства.

— Ах, — выдохнула она. — Так он ещё работает, старый мастер...

Они лежали рядом, и бабушка рассказывала: как сама, девочкой, однажды нашла эту мастерскую. Как часовщик починил её сломанные часы счастья. Как он дал ей перо — золотое с розовым отливом — для её будущей внучки, которая когда-нибудь тоже придёт к нему в туманную ночь.

— Он знал? — прошептала Агата. — Знал про меня?

— Он знает всё о времени, — улыбнулась бабушка. — Прошлом, настоящем, будущем. Для него они — как циферблат: ходят по кругу, встречаются, расходятся и снова встречаются.

За окном начинало светлеть. Туман редел, и первые лучи солнца пробивались сквозь занавески. Где-то далеко прокричал петух, но здесь, в тёплой комнате, время текло по-другому — медленно, как мёд, сладко, как первая земляника.

Агата закрыла глаза. В груди тикали часы — ровно и спокойно. Рядом дышала бабушка. За окном просыпался мир.

И маленькая девочка знала — всем сердцем, как когда-то давно, — что всё будет хорошо. Может быть, не так, как она себе представляла. Но хорошо. Потому что время счастья никуда не уходит. Оно просто ждёт, когда мы захотим его найти.

А где-то в городе, в мастерской на улочке, которой нет ни на одной карте, старый часовщик улыбался, глядя на восходящее солнце. Перед ним лежали новые сломанные часы — чьё-то маленькое сердце, которое разучилось радоваться.

Но это уже совсем другая история. А эта — закончилась. Как и положено сказкам — мягко, тихо, с первыми лучами нового дня.

Спи, маленький читатель. Твои часы тикают. И пока они тикают — всё будет хорошо.

После похорон бабушки мне досталась её старая швейная машинка «Зингер». Чёрная, чугунная, с золотыми вензелями на корпусе. Мама сказала — продай, она никому не нужна. Но я оставила.

Бабушка шила всю жизнь. Платья, костюмы, занавески — весь район ходил к ней. В детстве я часами сидела рядом, слушая стрёкот машинки и глядя, как ткань превращается в одежду под её морщинистыми пальцами.

— Эта машинка особенная, — говорила бабушка. — Её нельзя останавливать. Она должна шить. Всегда.

Я не понимала, что она имела в виду. Теперь понимаю.

Первую неделю машинка просто стояла в углу моей комнаты. Я накрыла её кружевной салфеткой — той, что бабушка связала сорок лет назад. Казалось правильным.

А потом началось.

Я проснулась от знакомого звука — стрёкот швейной машинки. Тот самый ритмичный, убаюкивающий звук из детства. Но бабушки больше не было. Кто же шил?

Машинка работала сама. Педаль поднималась и опускалась, игла прокалывала пустоту — ни ткани, ни нитки. Просто движение. Словно кто-то невидимый сидел за столом и работал.

Я включила свет — машинка остановилась. Подошла ближе — всё было на месте. Никаких следов ночного шитья.

Решила, что приснилось.

На следующее утро рядом с машинкой лежала кукла. Маленькая, сантиметров пятнадцать, сшитая из лоскутков. Вместо глаз — две чёрные пуговицы. Вместо рта — стежок красной нитью.

Кукла была похожа на мою соседку — тётю Валю. Тот же халат в цветочек, та же причёска каре, даже родинка на щеке — из коричневой бусины.

Я позвонила тёте Вале. Она не ответила. Позвонила её дочери — та сказала, что мать увезли на скорой ночью. Инсульт.

Совпадение, сказала я себе. Просто совпадение.

Вторая кукла появилась через три дня. На этот раз — мужчина в сером костюме. Мой начальник, Сергей Петрович. Та же лысина, те же очки из проволоки.

Он не пришёл на работу. Сердечный приступ по дороге в офис.

Я хотела выбросить машинку. Вынесла её на помойку, вернулась домой — машинка стояла на прежнем месте. Как ни в чём не бывало.

Ночью стрёкот был громче. Настойчивее. Словно машинка злилась.

Утром — новая кукла. Женщина в синем платье. Моя подруга Марина. Я узнала её по серёжкам-капелькам — таким же, как в реальности.

Я немедленно позвонила Марине.

— Не выходи сегодня из дома, — сказала я. — Пожалуйста. Просто поверь мне.

Она засмеялась, но согласилась. Весь день мы переписывались. Вечером она была жива и здорова.

А ночью машинка шила без остановки. Стрёкот был яростным, механическим, бесконечным. Я лежала без сна, слушая этот звук и понимая: машинка недовольна. Ей помешали.

Утром кукла-Марина лежала на полу. Разорванная пополам. Нитки торчали из разрыва, как внутренности.

Марина позвонила в обед. Она попала в аварию — такси столкнулось с грузовиком. Выжила чудом, но обе ноги сломаны.

— Их можно задержать, — прошептала я, глядя на машинку. — Но нельзя отменить.

Я пошла в архив. Искала историю этой машинки, историю бабушки. Нашла старые газеты, записи из домовой книги.

В сорок первом году в этом доме жила женщина — Ефросинья Марковна. Швея. Она шила кукол из обрезков ткани и раздавала детям в бомбоубежище. Говорили, что дети, получившие её кукол, выживали в бомбёжках. А те, кому не хватило...

Ефросинью Марковну убило осколком в сорок третьем. Машинка осталась. Переходила из рук в руки. К моей бабушке попала в шестидесятых.

— Её нельзя останавливать, — говорила бабушка. — Она должна шить.

Теперь я понимаю. Машинка шьёт смерть. Или, может быть, она шьёт судьбу. И если не давать ей ткань и нитки — она берёт сама. Из воздуха. Из тьмы. Из чего-то, что мы не видим.

Вчера я купила материалы. Теперь каждый вечер я сажусь за машинку и шью. Наволочки, фартуки, сумки — что угодно. Главное — не останавливаться.

Машинка довольна. Стрёкот ровный, мирный, почти ласковый.

Но иногда, засыпая, я слышу, как она продолжает работать. Шьёт что-то своё, пока я сплю.

Сегодня утром рядом с машинкой лежала новая кукла.

Я узнала платье сразу. Узнала причёску. Узнала родинку над губой.

Кукла была похожа на меня.

Игла уже вдета. Нитка — красная, как кровь.

Осталось только дошить последний стежок.

В самый тихий час ночи, когда даже ветер засыпает в кронах старых лип, а луна роняет на землю серебряные монетки света, по узким улочкам маленького города ходил необычный почтальон. Никто не знал его имени, но все называли его просто — Ночной. Он носил выцветший синий плащ цвета предрассветного неба и сумку, сшитую из лоскутков тумана. А письма, которые он разносил, были адресованы не людям — они предназначались звёздам.

Каждую ночь, ровно в час пополуночи, Ночной выходил из своего домика, что прятался между корнями древнего дуба на городской окраине. Дуб этот был таким старым, что помнил времена, когда город был ещё деревней, а деревня — поляной посреди дремучего леса.

В ту особенную ночь, о которой пойдёт наш рассказ, к домику Ночного прибежала маленькая девочка. Звали её Полина, и было ей семь лет от роду. Она была в ночной рубашке и босиком, а в руках сжимала конверт, склеенный из обёрточной бумаги и украшенный рисунком кривоватой звезды.

— Господин Почтальон! — прошептала Полина, потому что ночью все говорят шёпотом, даже если не знают почему. — Мне очень нужно отправить письмо!

Ночной вышел на порог. Вблизи он оказался совсем не страшным — морщинистое лицо, добрые глаза цвета вечернего неба и борода, в которой запутались мелкие серебристые искорки, похожие на звёздную пыль.

— Кому же ты пишешь так поздно, малышка? — спросил он голосом, похожим на шелест страниц старой книги.

— Моей бабушке, — ответила Полина. — Мама говорит, что бабушка теперь живёт на небе, среди звёзд. Но я не знаю, какая именно звезда — её. Может быть, вы знаете?

Ночной присел на корточки, чтобы его глаза оказались напротив глаз девочки. В них блеснуло что-то влажное, но, может быть, это просто отразился лунный свет.

— Знаешь что, — сказал он, — сегодня я возьму тебя с собой в доставку. Ты сама сможешь найти нужную звезду.

Он достал из кармана плаща маленький свисток, вырезанный из лунного камня, и тихонько дунул. Звук был почти неслышным, похожим на вздох спящего ребёнка.

Из тумана, что клубился между домами, появилась лодка. Она была сделана из серебристого дерева и покачивалась в воздухе, будто плыла по невидимым волнам. На носу лодки сидел пушистый кот дымчатого цвета. Его глаза светились мягким янтарным светом.

— Это Навигатор, — представил кота Ночной. — Он знает дорогу ко всем звёздам.

Полина забралась в лодку, и та бесшумно поднялась над крышами спящих домов. Город внизу казался игрушечным — крохотные окошки, тоненькие улицы, пушистые деревья, похожие на кусочки мха.

Ночной достал из сумки первое письмо и посмотрел на адрес.

— Третья звезда от Полярной, западное направление, — прочитал он. — Это письмо от мальчика, который просит подарить ему храбрость перед завтрашним выступлением в школе.

Лодка подплыла к маленькой мерцающей звёздочке. Вблизи она оказалась живой — переливалась голубым и розовым, будто дышала. Ночной опустил письмо в её сияние, и оно растворилось, превратившись в светлячка, который нырнул в самое сердце звезды.

— Теперь мальчик получит свой подарок? — спросила Полина.

— Завтра утром он проснётся и почувствует в груди маленький тёплый огонёк. Это и будет храбрость.

Они плыли от звезды к звезде. Навигатор указывал путь взмахом пушистого хвоста, и лодка послушно поворачивала. Ночной доставил письмо от старушки, которая просила вернуть ей память о первом поцелуе. Письмо от рыбака, который хотел узнать, вернётся ли его сын из дальнего плавания. Письмо от маленькой собаки — да-да, животные тоже умеют писать звёздам, просто делают это лаем и скулением, а Ночной переводит.

Наконец лодка остановилась.

— Посмотри вокруг, — сказал Ночной. — Прислушайся. Какая звезда зовёт тебя?

Полина закрыла глаза. Вокруг было так тихо, что она слышала, как мерцают звёзды — каждая со своим звуком, похожим на далёкую музыку. И вдруг она услышала знакомый мотив — колыбельную, которую бабушка пела ей перед сном.

— Вон та! — Полина указала на звезду, которая светилась чуть теплее остальных, янтарным, медовым светом.

Лодка подплыла ближе, и девочка увидела, что звезда похожа на маленький домик с круглыми окошками. В окошках горел свет, а на крылечке в кресле-качалке сидела... бабушка. Она выглядела моложе, чем Полина её помнила, и вязала шарф из лунных лучей.

— Бабуля! — закричала Полина, забыв, что ночью нужно говорить шёпотом.

Бабушка подняла голову и улыбнулась той самой улыбкой, от которой внутри становилось тепло и спокойно.

— Здравствуй, ягодка моя, — сказала она голосом, похожим на журчание летнего ручья. — Я знала, что ты найдёшь дорогу.

Полина протянула письмо, но бабушка покачала головой.

— Оставь его себе. Я уже знаю, что в нём написано. Ты скучаешь, и я тоже скучаю. Но посмотри — я теперь всегда рядом. Каждую ночь, когда ты смотришь в окно, ты видишь мой домик. Мой свет.

— Но я хочу обнять тебя, — прошептала Полина, и слёзы покатились по её щекам.

— А ты закрой глаза и представь, — сказала бабушка. — Чувствуешь?

Полина закрыла глаза. И почувствовала — тепло, запах бабушкиных пирогов с яблоками, мягкое прикосновение морщинистых рук.

— Я буду приходить к тебе в снах, — пообещала бабушка. — Каждую ночь. А когда тебе будет грустно, просто посмотри на мою звезду и помаши рукой. Я помашу в ответ.

Лодка медленно поплыла вниз, к земле. Полина оглядывалась на янтарную звезду до тех пор, пока та не стала просто яркой точкой среди тысяч других.

Когда они опустились к домику под дубом, Ночной достал из кармана что-то маленькое и вложил в ладонь Полине. Это была крошечная бутылочка со светящейся пылью внутри.

— Звёздная пыль, — объяснил он. — Если когда-нибудь тебе станет очень одиноко ночью, высыпь немного на подоконник. И жди.

— Чего ждать? — спросила Полина.

— Увидишь, — улыбнулся Ночной, и его улыбка была похожа на свет далёкой звезды.

Навигатор проводил девочку до дома, бесшумно ступая по лунным дорожкам. У калитки он потёрся о её ноги, мурлыкнул что-то на своём кошачьем языке и растворился в тумане.

Полина забралась в постель. Письмо, которое она так и не отдала, лежало на подушке. Она развернула его и перечитала:

«Дорогая бабушка! Я скучаю. Приходи ко мне во сне. Люблю тебя. Полина».

А потом приписала карандашом: «P.S. Ты уже пришла. Спасибо».

За окном, на самом краю неба, мигнула янтарная звезда. Полина помахала ей рукой, прежде чем глаза сами собой закрылись.

Той ночью ей приснился самый тёплый сон в её жизни — бабушкин домик, пироги с яблоками и колыбельная, которая никогда не заканчивается.

А Ночной всё ещё ходил по улицам, разнося письма звёздам. Потому что каждую ночь кто-то пишет небу — о любви, о потерях, о мечтах. И каждую ночь звёзды отвечают — тихо, едва заметно, языком снов и предчувствий.

Нужно только знать, как прислушаться.

И вот сейчас, пока ты читаешь эти строки, Ночной, может быть, проходит мимо твоего окна. И если тебе когда-нибудь захочется написать письмо звезде — просто положи его на подоконник перед сном.

Он обязательно заберёт.

Спокойной ночи.