Колыбельная без слов

Ирина переехала в деревню к бабушкиному дому в начале ноября — подальше от Москвы, от мужа, от всего. Развод ещё не оформлен; документы лежат у адвоката, адвокат не звонит, Ирина не напоминает. Не до того.

Дом стоял пустым шесть лет, с тех пор как бабушка умерла. Крыша цела, стены — толстые, бревенчатые, проконопаченные — держат тепло. Печку Ирина растопила с третьей попытки, задымила кухню, открыла все окна, выстудила дом, растопила снова. Получилось.

Внутри пахло сыростью и чем-то ещё. Чем-то тёплым. Как дыхание спящего.

Ирина списала на печку.

Первую ночь спала нормально. Устала с дороги, выпила чай, легла на бабушкину кровать (матрас пружинный, продавленный, но чистый — Ирина привезла бельё из Москвы) и вырубилась.

На вторую ночь проснулась.

Три часа. Темнота — деревенская, абсолютная, без фонарей и вывесок. Печка потрескивает. И — звук.

Кто-то напевал.

Без слов. Просто мелодия — три-четыре ноты, по кругу, монотонно. Тягучая, как нитка из клубка: тянешь, тянешь, а она не кончается. Мелодия была... не страшная. Вот что хуже всего. Она была нежная. Ласковая. Как колыбельная для ребёнка, которого давно нет.

Ирина села на кровати.

Звук шёл из-за стены. Из той части дома, которую бабушка называла «горницей» и где стояли комод, два стула и икона в углу. Ирина туда заглядывала днём — пусто, пыльно, окно заколочено.

Она встала. Взяла телефон — фонарик. Прошла через кухню (три шага), открыла дверь в горницу.

Пусто.

Пыльно.

Тихо.

Мелодия прекратилась в тот момент, когда Ирина повернула ручку. Не оборвалась — именно прекратилась, плавно, как будто кто-то закрыл рот.

Она постояла минуту. Две. Посветила фонариком — комод, стулья, икона. Пол — доски, широкие, потемневшие. На полу — пыль, ровная, без следов.

Вернулась. Легла. Уснула — не сразу, но уснула.

На третью ночь — снова.

То же время. Та же мелодия. Те же три-четыре ноты по кругу, нежные, тягучие. Но ближе. Не из горницы — из кухни. Или из-за печки. Или... из печки?

Ирина не встала. Лежала, слушала. Мелодия длилась минут пятнадцать, потом стихла. Ирина обнаружила, что лежит, сжав одеяло так, что пальцы свело.

Днём она обошла дом. Проверила чердак (мышиный помёт, старые валенки, ничего интересного). Заглянула в подпол — банки с вареньем, темнота, запах земли. Постучала по стенам — глухо, плотно, брёвна как брёвна.

Позвонила маме.

«Мам, бабушка пела колыбельные?»

«Конечно. Тебе же пела, когда маленькая была.»

«А какую?»

Мама замолчала. Потом: «Я не помню слов. Без слов, кажется. Просто мотив.»

«Мотив?»

«Ну да. Она говорила, ей мать пела. А той — её мать. Старая песня. Деревенская.»

Ирина хотела спросить ещё, но не стала. Мама начнёт волноваться, предложит вернуться, будет звонить каждый час.

Четвёртая ночь.

Мелодия началась в два. Раньше, чем обычно. И — совсем рядом. В комнате. Где-то... над кроватью?

Нет.

Под кроватью.

Ирина лежала, не дыша. Мелодия поднималась снизу, из-под пола, из-под матраса, из-под пружин — нежная, ласковая, бесконечная. Три ноты. Четыре. По кругу.

И вот что самое мерзкое: Ирина начала засыпать. Мелодия убаюкивала. Тело расслаблялось само, против воли, как будто кто-то гладил по голове невидимой рукой. Веки тяжелели. Мысли расплывались.

Она заставила себя встать.

Встала — и мелодия оборвалась.

Ирина включила свет (голая лампочка, шестьдесят ватт) и опустилась на колени. Заглянула под кровать.

Под кроватью было чисто. Пол, доски, пыль. И — царапины. Свежие. На одной доске — длинные, параллельные, как от ногтей. Четыре борозды. Как будто кто-то провёл рукой по дереву. Или как будто кто-то лежал под кроватью и цеплялся за пол.

Ирина провела пальцем по царапине. Дерево тёплое.

В ноябре, в нетопленной комнате (печка в кухне, сюда жар почти не доходит) — дерево тёплое.

Она позвонила маме в пять утра.

«Мам. Бабушка. Она... умерла в этом доме?»

«Да. В своей кровати. А что?»

«В какой кровати?»

Молчание.

«В той, на которой ты спишь, наверное. Она же одна там.»

Ирина посмотрела на кровать. На продавленный матрас. На пружины, которые скрипели так, будто кто-то ворочается внутри.

«Мам. Бабушка... она долго умирала?»

«Нет. Во сне. Тихо.»

Пауза.

«Но знаешь, что странно — соседка, Валя, которая нашла её утром... Валя говорила, что когда зашла в дом, бабушка лежала и улыбалась. И из комнаты как будто кто-то только что вышел. Тапочки у двери стояли — не бабушкины. Маленькие, детские.»

Ирина медленно опустила взгляд.

У двери стояли тапочки.

Маленькие. Детские. Войлочные, серые, с вышитым цветком.

Их не было вечером.

Ирина закрыла глаза. Из-под кровати — тихо, едва слышно, как дыхание — снова поплыла мелодия. Три ноты. Четыре. По кругу.

Колыбельная без слов.

И Ирине — вот этого она испугалась больше всего — захотелось лечь.