Лента контента

Час ночи. Деревня спала, накрытая чем-то вроде молчания — ватным, глухим молчанием, ни скрипа, ни движения. Только далеко, за тремя полями, кричало что-то; сова, похоже. Или вообще не сова. Муся в этом не разбиралась — ни днём, ни ночью.

У окна стояла. Луна светила неправильно — не круглая там, не серпом, а будто кто-то откусил и приставил обратно, криво, как попало. Бабушка Зоя бы сказала: не выдумывай. Только Зоя храпела в соседней комнате; в серванте от храпа дребезжали стёкла. И спорить с ней было бесполезно, даже днём, а ночью — тем более смешно.

Куртка на пижаму. Сапоги резиновые. Вышла.

Двор пахнул мокрой землёй. И ещё — чем-то, неизвестно чем. Сладковатым. Как если б здесь расцвело дерево, которого в Сосновке никогда не было. Март. Какие цветы в марте? И всё же — запах висел, густой и настойчивый, почти наглый.

Дошла до колодца.

Колодец старый. Настолько, что никто не помнил — при каком царе его выкопали; дед говорил одно, прадед твердил то же самое, только про другого царя, и логики в этом не было никакой. Сруб почернел; ворот скрипит; ведро — синее пластиковое с надписью «Хозтовары Плюс», что для колодца — оскорбление. Вода в нём была ледяная, вкусная. Это Муся знала наверняка.

А вот чего не знала — почему колодец светился.

Не ярко. Не как фонарь, не как телефон. Зелёное свечение поднималось со дна; мягкое, словно там утопили банку светлячков. Муся перегнулась через край. Свечение дрогнуло.

— Кто здесь? — спросила она. Голос звучал глупо. Ну кто может быть в колодце?

— Я.

Муся отпрянула. Потом подумала — не стоит ли попробовать ещё раз. Перегнулась снова.

— Ты... говоришь?

— Иногда. Когда луна кривая. Она сегодня совсем никудышная, видела?

Голос глухой, низкий; не страшный, нет. Усталый, скорее. Как у учительницы Нины Павловны к концу дня в пятницу, когда она уже ничего не хочет и просто стоит.

— Видела, — кивнула Муся. — А ты кто?

Тишина.

Потом булькнуло. Не громко; словно кто-то под водой вздохнул.

— Я колодец. Мне двести лет, может, триста. Я не считал, а потом стало поздно начинать. Помню имена.

— Какие имена?

— Всех, кто пил из меня. Всех, кто загадывал желания. Монетки бросали — ненавижу монетки, они царапают дно. Один мальчик в тысяча девятьсот тринадцатом году бросил пуговицу от шинели. Пуговица — это я понимаю. Это уважение.

Муся села на край сруба. Сапоги болтались над чёрной водой, где мерцал зеленоватый свет.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты не спишь. И я не сплю. А ночью, когда двое не спят — надо разговаривать. Иначе зачем вообще?

Логика была сомнительная. Но Мусе она понравилась.

— Ладно. Расскажи что-нибудь.

— Хм. Была одна девочка. Давно. Фрося её звали. Приходила каждую ночь, целое лето. Сидела вот так же, как ты. Только у неё сапоги были кожаные, рваные, и пахли дёгтем. Фрося боялась грозы. Не самой грозы — промежутка. Знаешь, между молнией и громом? Вот этих секунд, когда уже сверкнуло, но ещё не ударило. Она говорила: в этом промежутке живёт кто-то и считает.

— Считает что?

— Не объяснила. Ей было семь. В семь лет не всё объясняют — иногда просто знают.

Муся подтянула колени к подбородку. Над деревней проплыло облако — тонкое, полупрозрачное, как марля. Луна стала ещё кривей.

— А что с Фросей стало?

— Выросла. Перестала бояться промежутка. Перестала ко мне приходить. Это нормально. Все перестают. Но я помню её имя. Фрося Кузнецова, тысяча девятьсот шестой год рождения. Кислые яблоки любила, не выговаривала «р» до девяти лет. Вот — целая жизнь в трёх фактах.

Муся почувствовала что-то странное. Не грусть. Не жалость. Что-то среднее, как когда находишь чужую фотографию в библиотечной книге и думаешь: кто эти люди? Помнит ли их кто-нибудь?

Оказывается — помнит. Колодец.

— А моё имя ты запомнишь?

— Уже. Муся Воронова, две тысячи четырнадцатый. Любит стоять у окна, когда луна кривая. Носит резиновые сапоги на босу ногу — это, между прочим, вредно.

— На носках! — возмутилась Муся, хотя не была уверена. Пошевелила пальцами. Да, носки были.

— Тогда прощаю.

Они помолчали. За забором хрустнула ветка — наверное, кот Семён занят своими ночными делами. Огромный, рыжий, с надорванным ухом, лицо как у отставного генерала. Всех презирал, только бабушку — терпел.

— Можно я загадаю желание?

— Можно. Только монетку не бросай.

— У меня нет монетки.

— Хорошо. Бросай... — колодец задумался — ...слово. Одно слово, самое важное сейчас. Скажи его в воду, я сохраню.

Муся наклонилась. Свечение стало теплее — не зелёное, а золотистое, медовое. Вода пахла землёй, камнем и чем-то ещё, чему нет названия; чем-то, что бывает только в глубоких, старых местах.

Она подумала.

Не о конфетах. Не о новом телефоне — хотела, но не для колодца. Не о пятёрке по математике.

Она подумала о бабушке Зое, которая каждое утро просыпается в пять, хотя у неё болят колени. О Семёне, который однажды не вернётся. О Фросе Кузнецовой, которой давно уже нет.

— Помни, — сказала Муся.

Слово упало в воду. Без плеска; впиталось, как дождь в сухую землю.

Колодец молчал. Долго. Так долго, что Муся подумала — уснул ли он. Разве колодцы засыпают? Потом свечение вспыхнуло — на полсекунды, ярко, как маленькое солнце на дне, и погасло.

— Запомнил, — сказал колодец. И голос его звучал иначе — мягче. Как будто в двести лет ему сказали что-то, чего раньше не слышал.

Муся слезла с сруба. Ноги затекли; она потопталась, чувствуя, как мокрая трава холодит щиколотки сквозь резину.

— Я приду завтра?

— Если луна будет кривая.

— А если ровная?

— Я спплю. Ровная луна — снотворное для колодцев. Это всем известно.

Муся фыркнула. Развернулась. На крыльце сидел Семён и смотрел на неё с выражением полного неодобрения. Она почесала его за целым ухом — не рваным. Семён снисходительно моргнул.

Дверь скрипнула. Куртка на крючок. Сапоги в угол. Пижама пахла колодезной водой и тем сладковатым, непонятным — теперь Муся знала, чем. Памятью. Старой, глубокой, терпеливой.

Бабушка Зоя храпела.

Луна за окном выпрямилась — чуть-чуть, почти незаметно, как будто и она услышала. Стала нормальней. Почти.

Муся закрыла глаза.

Где-то внизу, под землёй, под слоями глины, камня и времени, колодец повторял про себя имена. Все. С самого первого. Фрося Кузнецова, Степан Ильич, Марья Голубева, мальчик с пуговицей — имя стёрлось, но пуговица вот она. И — последнее, свежее, тёплое — Муся Воронова, двенадцать лет, март, кривая луна.

Помни.

Он помнил.

В деревне Сонной — с большой буквы, кстати, не шутка и не прозвище, именно так на карте — колодец. Вот так, обычный: чёрные брёвна срубленные давно, ворот проржавел, ведро с дырой. Рядом берёзы. Три штуки. Одна живая, ясно; одна сухая, понятно; третья — фиг знает что с ней. Весной листья, к лету опадают. Может, наоборот в иные годы. Зависит.

Воду не пили.

Не из-за того, что грязная — проверяли, чистая, даже лучше чем в бутылях. Просто. Не пили, и всё. Настасья — той самой бабке, которой либо девяносто, либо сто четыре, никто не уточнял — она говорила, что из этого колодца не пьют, а слушают. И уходила к своей козе, больше не объясняла. Может, сама не знала.

Митя.

Приехал в конце октября. Навигатор сломался — никакой романтики, просто сломался, и он повернул не в ту сторону, потом телефон разрядился на трассе. Деревня. Из тумана. Да, да, как в кино, которое никто не смотрит. Поворот, туман, забор, кровля, колодец, три берёзы — вот.

Остановился. Вышел из машины.

Тишина была. Но не такая, знаете, мёртвая, не та, от которой в ушах звенит и хочется драться. Эта была... полная, что ли. Или заполненная. Со звуками, да, но такими глухими, что слышишь не ухом — телом. Вибрирует всё, от груди до спины, как басовая нота, которую не слышишь, а чувствуешь.

— Эй!

Никто не ответил. Из-за сруба вышел кот. Огромный, серый, ухо рваное, глаза как у человека, который счёты проверил и устал. Сел. Смотрит.

— Привет, — сказал Митя. Так всегда, с животными разговаривает.

Кот моргнул. На колодец посмотрел. На Митю. Снова на колодец.

— Ладно. Заглянем.

Морг.

Подошёл. Наклонился через край.

Воды не было.

То есть была — внизу, метров на пять-шесть, видно отблеск. Но между ним и этой водой, посередине, висел туман. Белый, молочный, движется — кругом, как будто кто-то мешает невидимой ложкой, не спешит.

И из тумана — голоса. Не слова даже. Шепот? Пение? Что-то между ними, десять голосов пели разные колыбельные, вполголоса, одновременно. Митя наклонился сильнее.

— Осторожнее, — сказал голос.

Он дёрнулся, затылком об ворот. Сзади стояла бабка Настасья. Маленькая, ватник, калоши; лицо печёного яблока, а глаза молодые, ясные, смотрят как-то особенно.

— Новый, — сказала она. Не спросила, констатировала. — Навигатор?

— Откуда вы...

— Они все приезжают так. Раз в несколько лет. Колодец зовёт, навигатор ломается, дорога путает, туман. Сядь, расскажу.

Лавка у берёзы, той, что живая. Кот между ними, как рефери.

— Триста лет стоит колодец. Может, больше, кто его считал. Воду не пьют, потому что вода — это не вода. Память, просто.

— Чья?

— Земли. Всего, что здесь произошло. Каждый шаг, голос, песня в трёх вёрстах от этого места — в колодце. Как в банке. В стеклянной банке варенья, только не варенье там, звуки.

Митя молчал. Это было бредом. Стопроцентным, клиническим, неотвратимым бредом. Но голоса он слышал. Точно слышал.

— Что мне с этим делать?

— Слушать. Раз в несколько лет приезжает кто-нибудь и колодец даёт послушать, что нужно. Не что хочешь, а что нужно. Разница.

— А если не хочу?

Пожала плечами бабка.

— Уедешь. Навигатор заработает через полчаса. Забудешь, что деревня была. Твоё дело.

Москва, наверное. Или нет, не-московская, просто живущая своей жизнью, независимой от его желаний. Встала, калоши поправила, ушла. Через минуту её как сквозь землю. Или в туман.

Кот смотрел на Митю.

— Ладно.

К колодцу подошёл. Наклонился.

Туман поднялся плавно, молочный, как в чай вливается. Лицо обволок, и Митя закрыл глаза.

Голос мамы.

Не слова, мелодия. Та самая. Когда он не спал, четыре года или пять, мама на краю кровати, и он забыл — двадцать пять лет забыл, слова, мотив, всё. А теперь вот. Чистая, тёплая, точная до каждой ноты.

Стоял и слушал.

Минута. Или десять. Час, может быть — время в тумане как кот, ходит где хочет. Стихло, туман упал обратно, Митя открыл глаза.

Рыдал. Когда начал — не понял. Слёзы тёплые, мешают не очень.

Кот мурлыкал, между его ног.

— Спасибо, — сказал он. Никому конкретно. Просто в воздух.

Машина. Навигатор мигнул, включился, экран светится, маршрут. Ключ.

Зеркало: три берёзы, колодец, кот на срубе, туман. Неживое, но видно.

Трассу выехал. Двадцать минут, заправка, кофе из автомата — горячий мерзкий напиток. Нормальный мир, как будто ничего не было.

Но мелодия. Она осталась. Напевал всю дорогу, тихо, едва слышно, себе под нос, не прекращал.

Ночью, ложась спать, напел ещё раз. И заснул. Как в детстве, сразу, глубоко, без снов, без испуга, просто уснул.

В деревне Сонной колодец стоял. Туман кружился по кругу. Кот спал на срубе, серый, с рваным ухом.

Обычная ночь. Всё как надо.