Лента контента

Еще не поздно

Еще не поздно. Слышишь —
еще не поздно.
Еще звонки на лестнице не смолкли.
Еще трамваи ходят —
серьезно
или нет — но ходят.
Мимо. В осень. В сторону.

Еще не поздно — выйти на балкон
и крикнуть вниз, не важно что — но громко.
Еще не поздно вспомнить телефон,
забытый двадцать лет назад.
Обломком
он врос в записную книжку, где —
кого уж нет, а кто — далече.
Еще не поздно.
Правда.
В темноте
все кажется серьезнее.
И — легче.

Мы столько раз откладывали — жизнь.
На понедельник. На потом. На лето.
«Успеется» — шептали. — «Погоди.
Еще не время.»
Нет на это — ответа.
Потому что — нет.
Не успевается.
Часы не ждут. Идут.
Идут,
как те солдаты — помнишь? —
не оглядываясь.
В утро.
В грязь.
В простуду.

Еще не поздно — руки развести
и обнять тех, кто рядом.
Просто так. Без повода.
Еще не поздно — господи, прости —
прости нас
за то, что поздно.
Или — почти.

Мы виноваты перед теми,
кому не написали.
Перед теми,
кого «потом» — забыли навестить.
Перед молчанием своим —
мы виноваты.
Но это не конец.
Мы можем — жить.

Мы встаем.
Мы выходим на улицу.
Мы — живые. Это уже — немало.
Город просыпается. Хмурится.
Свет горит в окне напротив —
кто-то ждет.
Как ждала
та, которой ты не позвонил вчера.

Позвони.
Сегодня.
Еще — пора.

...А если скажут: поздно —
не верь.
Еще не поздно.
Пока мы дышим —
не поздно.
Пока мы помним чей-то голос —
не поздно.
Пока трамваи ходят —
серьезно или нет —
но ходят —
еще не поздно.

Слышишь?

У полустанка — снег и дым.
Часы показывают пять.
Мороз — и некуда бежать,
да и зачем? Стоим. Стоим.

Баба с мешком. В мешке — судьба:
горбушка хлеба, соль, платок.
Ей ехать — в город. Путь жесток,
но надо ехать. Там изба
в покинутом, забытом селе
уже не ждет. Муж — в сырой земле
с весны. А дети — трое — ждут.
И вот она на полустанке. Тут.

А поезд будет ли? Бог весть.
Расписанье — вранье. Как все кругом.
Но баба ждет. Ей не впервой:
ждала мужа — с войны, с реки,
потом — с погоста. Все ждала.
Подумаешь — вагон. Пустое дело.

Я мимо шел. В шинели. Сыт.
И мне за эту бабу — стыд
такой, что хоть ложись в сугроб.
А впрочем — толку? Встанешь, лоб
утрешь — и дальше. По делам.
Дать денег? Не возьмет. Горда.
Сказать ей слово? Не поймет: беда
ведь не слова считает — нет —
а версты, рубли и пуды
муки, которой нет в амбаре.

...Потом — в газету напишу. О бабе
с мешком. На полустанке. Пять часов.
Ноябрь. Поземка. Без пальто.
И мне заплатят за статью.
Мне — заплатят.
А ей — как прежде — ничего.
И в этом — вся душа моя,
и в этом — подлость ремесла.

Ещё раз — помните

Вы, живущие в двадцать первом, —
нам не верьте.
Нам не верьте, что мы не боялись.
Мы боялись. До дрожи. До немоты.
До седых волос — в двадцать пять.

Но мы шли.
Не потому, что герои.
А потому, что за нами — стояли.
Стояли те, кто не мог идти:
дети,
старики,
женщины с глазами,
в которых — всё.

Вы спросите: а стоило ли?
Мы не знаем.
Мы, честно, об этом не думали.
Мы просто —
шли,
стреляли,
падали,
вставали.
А кто не встал — тот тоже шёл.
Только в другую сторону. Вверх.

Не ставьте нам памятников из бронзы.
Бронза — врёт.
Она делает нас красивыми,
а мы были — грязными,
небритыми,
с чужой кровью под ногтями.

Лучше — посадите дерево.
Любое.
Хоть тополь, хоть черёмуху — не важно.
Пусть растёт.
Пусть шумит над теми,
кто будет после вас.
И после них. И после.

Мы — уже не услышим.
Но нам — хватит
того, что вы — живёте.
Просто — живёте.

Этого достаточно.

Мы — помним. Нас — забудут. Это нормально.
Главное — чтобы деревья.
Главное — чтобы дети.
Главное — чтобы кто-то,
проходя мимо тополя,
остановился.
И подумал: откуда — ветер?

И пошёл дальше.
Этого —
достаточно.
Правда.