Лента контента

У полустанка — снег и дым.
Часы показывают пять.
Мороз — и некуда бежать,
да и зачем? Стоим. Стоим.

Баба с мешком. В мешке — судьба:
горбушка хлеба, соль, платок.
Ей ехать — в город. Путь жесток,
но надо ехать. Там изба
в покинутом, забытом селе
уже не ждет. Муж — в сырой земле
с весны. А дети — трое — ждут.
И вот она на полустанке. Тут.

А поезд будет ли? Бог весть.
Расписанье — вранье. Как все кругом.
Но баба ждет. Ей не впервой:
ждала мужа — с войны, с реки,
потом — с погоста. Все ждала.
Подумаешь — вагон. Пустое дело.

Я мимо шел. В шинели. Сыт.
И мне за эту бабу — стыд
такой, что хоть ложись в сугроб.
А впрочем — толку? Встанешь, лоб
утрешь — и дальше. По делам.
Дать денег? Не возьмет. Горда.
Сказать ей слово? Не поймет: беда
ведь не слова считает — нет —
а версты, рубли и пуды
муки, которой нет в амбаре.

...Потом — в газету напишу. О бабе
с мешком. На полустанке. Пять часов.
Ноябрь. Поземка. Без пальто.
И мне заплатят за статью.
Мне — заплатят.
А ей — как прежде — ничего.
И в этом — вся душа моя,
и в этом — подлость ремесла.

Зимняя станция

На полустанке, в метельной глуши,
Где только ветер считает версты, —
Мужик с котомкой. Молчит. Не спешит.
Стоит у закрытых дверей, у версты.

Тулуп латаный — не греет давно.
Борода в инее. Пальцы синеют.
Ему бы в тепло, да закрыто окно,
И станционный смотритель не верит,

Что этот мужик — не бродяга, не вор,
А плотник. Иван. Из Берёзовки дальней.
Идёт на заработки — с каких уже пор! —
И каждый год — по такой же печальной,

Такой же заснеженной, дикой тропе,
Через сугробы — на поезд товарный.
Жена его Марья осталась в избе
С детишками. Четверо. Старший — угарный:

Семь лет, а всё лезет на крышу, шалит,
Корову гоняет — а та уж не доит.
И Марья кричит, и посуда гремит...
Но это — потом. А покамест лишь стоит

Мужик на платформе. И тихо. И тьма.
И поезд далёкий гудит за лесами —
Там тёплые окна, там чья-то зима
С перинами, чаем, с горячими щами.

Проносится мимо — не сбавив хода.
Вагоны мелькают, как карты шулера.
Мужик провожает. Молчит. Борода
В снегу. И в глазах — ни слезы, ни укора.

Он к этому привык. Россия — большая.
А он в ней — песчинка. Снежинка. Верста.
Стоит. Ожидает. Метель нарастает.
И кажется — вечность стоит у моста.

Но вот через час — или два, кто считает? —
Товарный состав, замедляя свой ход,
Со скрежетом, лязгом к платформе причалит —
И Ваня полезет в теплушку. И вот

Поедет. В Москву. На чужую работу.
На стройку, где балки, леса, кирпичи.
Поедет — по русскому вечному счёту,
Который никто не оплатит.
Молчи.

Ты что ему скажешь? Что будет иначе?
Что внуки его доживут до весны,
Когда перестанут — вот так, наудачу —
Мотаться по рельсам великой страны?

Не скажешь. И я промолчу. Только ветер
Всё дует. И гасит фонарь у путей.
И кто-то — быть может, Господь — не ответит
На эту молитву замёрзших людей.