Лента контента

Спустя три года после отплытия с острова Монте-Кристо граф объявился в Лондоне — под именем сэра Эдмона Уилмора, с бульдогом по кличке Цезарь и бутылкой двенадцатилетнего ирландского виски в саквояже. Никто из лондонского света не узнал в этом загорелом джентльмене с короткой стрижкой того самого графа, который тремя годами ранее перевернул весь Париж.

Впрочем, Лондон — не Париж. Здесь не любопытствуют. Здесь делают ставки.

***

История эта началась — как начинаются все порядочные истории — с письма. Бертуччо, верный Бертуччо, разыскал его на Корфу и передал конверт, запечатанный незнакомой печатью: лев, держащий в лапе якорь. Внутри — три листка, исписанных мелким, нервным почерком. Женским.

Граф прочёл.

Перечитал.

Сел.

Писала некая миссис Хелен Дарлингтон — вдова, пятидесяти двух лет, из Суррея. Она не просила денег. Не просила защиты. Она просила справедливости; а это, как знал граф лучше всякого живущего, — товар куда более редкий и дорогой.

Муж её, полковник Дарлингтон, скончался при обстоятельствах, которые лондонский коронер признал естественными, а вдова — нет. Полковник якобы упал с лошади во время утренней прогулки. Однако полковник Дарлингтон, как указывала его жена, не ездил верхом уже семь лет — с тех пор, как осколок шрапнели под Лахором раздробил ему коленную чашечку. Лошадь ему подарил за неделю до смерти его компаньон — некий мистер Огастес Бомонт, банкир из Сити, человек, по словам миссис Дарлингтон, «обходительный, как кобра, и столь же тёплый».

Граф свернул письмо. Бульдог Цезарь — рыжая туша с выражением вечного неодобрения на морде — лежал у его ног и храпел. Граф почесал пса за ухом.

— Едем в Лондон, — сказал он.

Цезарь чихнул. Это, по-видимому, означало согласие.

***

Лондон встретил его туманом — не парижской моросью, а настоящей жёлтой мглой, от которой першило в горле и хотелось чертыхаться. Граф снял дом на Мэйфэр — четыре этажа, мрамор в прихожей, камин размером с небольшую усыпальницу. Бертуччо привёз из Марселя Али; Баптистен остался на Корфу — у него случился ревматизм и роман с гречанкой, и неизвестно, что из двух было серьёзнее.

Первый месяц граф потратил на то, на что всегда тратил первый месяц: наблюдение. Он появлялся в клубах — «Уайтс», «Букс», «Реформ» — и слушал. Англичане, в отличие от французов, не сплетничают; они обмениваются сведениями. Разница тонкая — как между ирландским виски и шотландским. И граф, к собственному удивлению, предпочёл ирландский.

«Хаднот двенадцатилетний», — сказал ему бармен в «Уайтсе», наливая янтарную жидкость в стакан. — Рекомендую, сэр.

Граф попробовал. В нём было что-то от торфяного дыма и чуть-чуть — от мёда; а ещё — дерзость. Бурбон был бы напорист. Скотч — задумчив. Этот виски смотрел тебе в глаза и ухмылялся.

Граф заказал ящик.

***

Мистер Огастес Бомонт оказался именно таким, каким описала его вдова: обходительный, гладкий, с голосом мягким, как замша, и глазами — оловянными. Они встретились на скачках в Эпсоме, куда граф явился с намерением проиграть. Это был старый трюк: проигрывая, ты становишься безопасен; а безопасных людей подпускают близко.

Он проиграл восемьсот фунтов. С блеском. Поставил на лошадь по кличке «Императрица» — трёхлетку, которая, судя по форме, не выиграла бы забег даже у Цезаря, а Цезарь, напомним, был бульдогом.

«Императрица» пришла последней.

— Скверная лошадь, сэр, — заметил Бомонт, подходя к нему у ограждения. — Если позволите, в следующий раз обратитесь ко мне. У меня есть... источники.

— Буду признателен, — граф пожал ему руку. Рукопожатие Бомонта было крепким, деловитым, совершенно лишённым тепла.

День, однако, не закончился скачками. К вечеру — граф ещё сам не понял, как это вышло — он оказался на задворках паба «Старый дуб» в Саутуорке, в толпе, ревущей так, будто тут решалась судьба Британской империи. Посреди утоптанного круга стояли двое: мясник из Ламбета — детина фунтов на двести, с кулаками как два окорока, — и граф.

Нет, он не планировал этого.

Просто.

Так вышло.

Бертуччо потом говорил, что виноват виски. Граф считал, что виноват мясник, который посмел высморкаться на Цезаря. Цезарь, впрочем, не обиделся — он спал в углу, — но существуют принципы.

Бой длился четыре раунда. Мясник бил как паровой молот — размашисто, от плеча, каждый удар мог бы свалить быка. Граф уклонялся. Четырнадцать лет замка Иф, потом — тренировки с Али, нубийские приёмы борьбы, которым не учат ни в одной лондонской академии, — всё это превратило его тело в инструмент, настроенный точно, как часовой механизм. В третьем раунде мясник рассёк ему бровь. В четвёртом граф ударил его дважды — коротко, сухо, как ломается ветка — и мясник лёг.

Толпа взревела. Граф выиграл шестьдесят фунтов, платок для брови и уважение трёх дюжин саутуоркских головорезов.

— Вы, стало быть, боксёр? — спросила его миссис Дарлингтон на следующий день, когда он навестил её в Суррее.

На её лице — красивом, усталом лице женщины, которая слишком долго была сильной — мелькнуло что-то похожее на улыбку. Может быть — впервые за год.

— Я — дилетант, — ответил граф, потрогав рассечённую бровь. — Во всём — дилетант.

— Ерунда, — отрезала она. — Дилетанты не носят такие шрамы.

Она разлила чай. Её руки — в перчатках, несмотря на жару; в доме полумрак, шторы задёрнуты — совершали эту процедуру с точностью хирурга. Цезарь, нарушив все правила приличия, забрался на диван и положил голову ей на колени. Миссис Дарлингтон не возражала.

— Расскажите мне о Бомонте, — попросил граф.

Она рассказала.

***

История была — как бы это выразить — знакомой. Бомонт скупал долги вдов и стариков, а затем, когда те не могли платить, забирал имущество через подставных стряпчих. Полковник Дарлингтон задолжал ему четыре тысячи фунтов — результат неудачных вложений в индийский хлопок. Полковник собирался подать жалобу в суд лорда-канцлера; за неделю до назначенной даты — лошадь, падение, смерть.

Граф слушал. Он давно научился слушать так, что рассказчик чувствовал себя единственным человеком в мире. Это был дар. Или проклятие — зависит от того, с какой стороны стола вы сидите.

— Я не могу доказать убийство, — сказала миссис Дарлингтон. — У меня нет... инструментов.

— У вас есть я, — сказал граф.

Он допил чай. Мерзкий чай, если честно —ережжённый, горький, типично английский. Но виски в доме вдовы не предложишь.

Миссис Дарлингтон посмотрела на него — долго, прямо, как смотрят люди, которые разучились верить, но ещё не разучились надеяться. Ей было пятьдесят два. Ему — бог знает сколько; после замка Иф он перестал считать. Между ними было что-то; не любовь — для любви он был слишком обожжён, а она — слишком разумна, — но нечто вроде узнавания. Два человека, у которых забрали то, что дорого. Два человека, которые не смирились.

— Ваш пёс, — сказала она, почёсывая Цезаря за ухом, — единственный джентльмен в этой комнате.

— Согласен, — ответил граф. И впервые за три года — или пять, или вечность — рассмеялся.

***

План созревал медленно. Граф не торопился — он вообще разучился торопиться. Бомонт был не Данглар, не Фернан и не Вильфор; он был мельче, проще, грязнее. Но в этой грязи была своя система — как в лондонской канализации, которая, говорят, инженерное чудо.

Граф начал с малого. Проигрывал Бомонту в карты — немного, ровно столько, чтобы тот привык считать его дурачком с деньгами. Посещал его приёмы. Пил его вино — дрянное, кстати; Бомонт экономил на вине, что говорило о нём больше, чем любое досье.

Тем временем Бертуччо — неутомимый Бертуччо — рыл. Подкупал клерков. Встречался с бывшим конюхом Бомонта в пабах Уайтчепела. Нашёл аптекаря в Ковент-Гардене, который продал кому-то — он не помнит кому, это было давно, но вот за пять гиней память, возможно, прояснится — склянку с чем-то, от чего у лошади мог случиться приступ бешенства.

Склянку.

Вот оно.

Не яд для полковника. Яд для лошади. Лошадь взбесилась — полковник упал — и никакой коронер не нашёл бы следов. Потому что искал не там.

Граф стоял у окна своего дома на Мэйфэр, смотрел на туман и думал о справедливости. Он когда-то считал себя орудием Провидения. Потом — монстром. Потом — просто уставшим человеком. А теперь? Цезарь подошёл и ткнулся мокрым носом в его ладонь.

Теперь он был человеком с бульдогом, бутылкой ирландского виски и привычкой к кулачным боям по субботам.

И новым планом мести.

— Бертуччо, — позвал он.

— Да, ваше сиятельство?

— Узнайте, когда следующие скачки в Эпсоме. И купите мне лошадь. Хорошую лошадь.

— Слушаюсь. Что-нибудь ещё?

Граф помолчал.

— Ещё ящик «Хаднота». Двенадцатилетнего.

Цезарь одобрительно чихнул.