Лента контента

Я должен рассказать про попугая. Мне следовало бы сделать это давно, ещё тогда, когда мистер Трелони издал мою историю, но я промолчал, потому что — ну, потому что это история стыдная. Для всех. Для Сильвера, для доктора Ливси, для капитана Смоллетта и, если уж быть до конца честным, для меня тоже.

Дело было ещё в Бристоле, за два дня до отплытия.

Мистер Трелони, как помнит всякий, кто читал мою книгу, был человеком восторженным и совершенно неспособным хранить секреты. Это я написал. Чего я не написал — так это о том, как именно его болтливость едва не погубила всё предприятие ещё до того, как «Испаньола» вышла из гавани. Впрочем, справедливости ради, на сей раз виноват был не он. На сей раз виноват был попугай.

Случилось вот что.

Капитан Флинт — я имею в виду попугая, не пирата, хотя, честное слово, характером они были похожи, — этот самый попугай сбежал. Из таверны «Подзорная труба», прямо через открытое окно, и уселся на крыше городской ратуши, откуда принялся орать «Пиастры! Пиастры!» с такой силой, что на площади остановилась похоронная процессия.

Сильвер — я называл его так по привычке, хотя знал уже, что настоящее его имя Сильвер, Джон Сильвер, Долговязый Джон, — побледнел. Я не думал, что этот человек способен бледнеть. Я видел, как он улыбается, рассказывая о штормах, в которых тонули корабли. Видел, как он спокойно чистит яблоко, планируя мятеж. Но попугай на крыше ратуши — это его сломало.

— Джим, — сказал он мне, — Джим, мальчик мой, если эта проклятая птица начнёт кричать про Мёртвого, мы все повиснем в петле до воскресенья.

Я не сразу понял. Потом понял.

Попугай знал вещи. Он жил с Флинтом — настоящим Флинтом — тридцать лет. Тридцать лет на борту пиратского корабля, где при нём обсуждали, где закопано золото, кого зарезали, какой корабль ограбили и сколько душ пустили на дно. И попугай всё это запомнил. Не всё, конечно, — он был попугай, а не секретарь Адмиралтейства, — но достаточно. Он мог выкрикнуть имя. Или координаты. Или — и вот это было хуже всего — подробности, которые не стоило слышать ни одному честному жителю Бристоля.

Началась охота.

Представьте себе: Бристоль, полдень, рыночный день. Площадь полна народу — торговки рыбой, матросы, дети, священник, ведущий ослика. И по крышам, цепляясь за водосточные трубы и карнизы, карабкается одноногий мужчина с удивительной для его комплекции ловкостью. Деревянная нога стучит по черепице так, что кажется — это дятел, адский дятел, размером с человека. За ним — мальчишка, то есть я. Внизу — мистер Трелони с сачком для бабочек (откуда он его взял — до сих пор загадка) и доктор Ливси, который единственный из всех сохранял достоинство, но лишь потому, что стоял в стороне и делал вид, что не имеет к происходящему никакого отношения.

Попугай к тому моменту перелетел с ратуши на церковь Святого Николая и сидел на кресте, поглядывая на нас с выражением, которое я могу описать только как злорадство. Чистое, незамутнённое, птичье злорадство.

— Пиастры! — орал он. — Пиастры! Восемь реалов!

— Слава богу, — пробормотал Сильвер, утирая лоб рукавом, — хотя бы не координаты.

Я полез по стене церкви. Мне было четырнадцать лет, и я лазал хорошо — лучше, во всяком случае, чем одноногий кок. Камни были старые, выщербленные, и между ними росли пучки мха, за которые можно было цепляться. Но попугай был умнее нас обоих. Стоило мне приблизиться на расстояние вытянутой руки, как он срывался с места и перелетал на соседнюю крышу, каждый раз издавая звук, подозрительно похожий на хохот.

Мы гонялись за ним три часа. Три часа позора, которые навсегда врезались мне в память.

За это время произошло следующее: мистер Трелони провалился одной ногой в бочку с селёдкой и прошёл полплощади, волоча её за собой и не замечая. Сильвер сломал свой деревянный костыль при прыжке через водосточную канаву и временно пользовался украденным у зеленщика шестом, которым тот подпирал навес. Я порвал штаны в двух местах и чуть не упал с крыши аптеки. Какая-то женщина окатила Трелони помоями из окна второго этажа, приняв его за вора. Доктор Ливси купил газету, сел на скамейку у фонтана и читал её, периодически поглядывая на нас поверх очков с выражением мягкого академического любопытства.

— Доктор! — крикнул я ему с крыши. — Помогите же!

— Я врач, — ответил он невозмутимо, — а не птицелов. Когда кто-нибудь из вас сломает шею, тогда и позовёте.

К вечеру попугай вернулся сам. Просто влетел в окно таверны и сел на свою жёрдочку, как ни в чём не бывало. Склонил голову набок. Посмотрел на нас — грязных, потных, изодранных, тяжело дышащих.

— Пиастры, — сказал он тихо, почти нежно, и засунул голову под крыло.

Сильвер посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом сел на лавку. Вытянул единственную ногу. Подобрал обломки своего костыля.

— Тридцать лет, — сказал он. — Тридцать лет я терплю эту тварь. И ещё столько же протерплю, потому что он — единственное существо на свете, которое помнит старика Флинта без ненависти.

Это было, пожалуй, самое честное, что я слышал от Долговязого Джона Сильвера. И самое печальное тоже. В голосе его не было ни хитрости, ни подвоха — только усталость и что-то вроде привязанности, странной, как всё в этом человеке.

Вот почему я не включил эту историю в книгу. Не потому, что она позорная — хотя и это тоже, Бог свидетель. А потому, что она делает Сильвера человечным. А мне не хотелось этого. Мне хотелось, чтобы он остался злодеем. С злодеями проще. Они не вызывают вопросов. Не заставляют сомневаться.

А Сильвер, сидящий на лавке с обломками костыля и глядящий на спящего попугая с нежностью, — он заставляет сомневаться во всём.