Лента контента

Прошла неделя после громкой славы, и в Сент-Питерсберге опять зажили обыкновенно: лавочник обсчитывал вдов, мальчишки дрались на пристани, а судья Тэтчер важно кивал каждому, кто хоть раз видел мешок с золотом. Только Том Сойер, сделавшись в глазах города почти полковником, зевал так широко, словно подвиги были хуже школьной арифметики.

Ему казалось обидным, что настоящее приключение кончилось именно тогда, когда он привык к тому, как люди произносят его имя с почтением. Сидя на заборе тети Полли и болтая босой пяткой, он думал, что слава похожа на пирог: с виду огромная, а съедается раньше ужина.

Хекльберри Финн, которому богатство шло так же неловко, как цилиндр поросенку, явился к нему в новом костюме вдовы Дуглас и сел рядом с выражением казненного. Том, сказал он, если еще день проживу в башмаках, то стану порядочным человеком, а этого со мной допустить нельзя.

Том оживился мгновенно. В его голове, где всегда было тесно от планов, сразу освободилось место для великого предприятия. Значит, ночью собираем шайку, объявил он. Только уже не детскую, а самую что ни на есть кровавую. С присягой. С тайным знаком. И с штрафом за трусость в виде латинской грамматики.

К полуночи в старой бойне за холмом собрались Джо Гарпер, Бен Роджерс, еще трое мальчишек и, к крайнему неудовольствию Тома, Сид, которого тетя Полли отправила следить за братом. При свете огарка Том зачитал правила, написанные на бумаге с пятном варенья. Первое требовало от каждого хранить тайну. Второе запрещало мыться перед налетом, чтобы враг не почуял чистого человека.

А кого будем грабить, спросил Бен, уже дрожа от счастья.
Для начала сахарный склад у пристани, шепнул Том. Там, по моим сведениям, лежат мешки, которые можно принять за испанское серебро, если смотреть ночью и не очень близко.
Хек усмехнулся и подумал, что сведения у Тома всегда начинаются воображением и заканчиваются бедой.

Они двинулись берегом, как полагается знаменитым злодеям: спотыкаясь о корни, шикая друг на друга и каждые десять шагов выясняя, кто несет фонарь. У самой пристани Том поднял руку, изображая генерала. В эту минуту из темноты донесся человеческий шепот и лязг железа. Мальчишки присели, и сердце у каждого ударилось о ребра так громко, что оно, по справедливости, должно было выдать всю шайку.

За складом возились двое взрослых, городские воришки, которых давно искал шериф. Они возились с замком и ругались вполголоса. Том почувствовал, что это уже приключение не книжное, а настоящее, где можно не только прославиться, но и получить палкой по голове. Он быстро прошептал Хеку: если сейчас убежим, нас никто не осудит. Но и не вспомнит.
А если останемся, ответил Хек, нас, может, и вспомнят, только потом, когда перестанут смеяться.

План родился мгновенно, как у всех гениальных мальчишек: Джо побежал к колоколу на пожарной башне, Бен кинул камень в окно склада, а Том с Хеком заорали не своими голосами, будто уже прибежала половина города. Воры бросились к реке, налетели на бочку смолы и рухнули в грязь так выразительно, что даже Хек, человек серьезный, едва не расхохотался.

Через четверть часа явился шериф с фонарями и уважаемыми гражданами, которые всегда приходят к опасности после того, как опасность связали веревкой. Воров забрали. Шериф спросил, кто поднял тревогу, и тут началась обычная человеческая несправедливость: каждый указывал на соседа. Только вдова Дуглас, увидев перепачканного Хека, догадалась и погладила его по плечу так тихо, что Том позавидовал.

Утром город опять гудел, как улей. Тетя Полли сначала плакала, потом бранила Тома, потом снова плакала, потому что трудно выбрать, как именно любить такого мальчика. Судья Тэтчер пожал руку обоим героям и сказал речь о долге. Том слушал, делая вид, что понимает каждое слово; на самом деле он думал, что подвиг удался наполовину, потому что никого не пришлось брать на абордаж.

После обеда Бекки встретила его у школьной калитки.
Ты опять рисковал жизнью, спросила она, щурясь.
Совсем немного, скромно ответил Том. На полжизни, не больше.
Она засмеялась, и Том решил, что ради такого смеха можно и правда однажды стать человеком достойным. Но не сегодня. Сегодня вечером у него была назначена новая тайная сходка.

Когда солнце село за Миссисипи и река стала медной, Том сел на знакомый забор и снова почувствовал тот сладкий зуд, от которого начинаются все великие детские затеи. Мир взрослых, с его счетами, наставлениями и чистыми воротничками, стоял рядом, как запертая дверь. А мир мальчишеский, с клятвами, беготней, страхом и хохотом, был открыт настежь. И Том, конечно, шагнул туда первым.

Днестр на заре лежал темен и неподвижен, будто в нем за ночь отстоялась вся казацкая кровь, пролитая на польских дорогах. Из камышей тянуло сыростью, лошади фыркали, не желая пить холодной воды, а люди молчали: у каждого в ушах еще стоял тот страшный крик, с которым Тарас прощался с товарищами из огня.

Старый Бовдюг, перевязанный через грудь чужим поясом, первым нарушил тишину. Он снял шапку, перекрестился на восток и сказал хрипло, словно от дыма: не погасла наша сила. Пока хоть один курень жив, будет кому помянуть Бульбу не слезой, а саблей.

Молодой Прокип Гонта, самый юный в их сотне, глядел на сизый туман над рекой и никак не мог решить, чего в нем больше: утреннего холода или того пепла, который летел вчера от костра, где стоял Тарас. Ему чудилось, что вот сейчас из тумана опять загремит знакомый голос, и каждый, кто успеет схватить коня, будет жив.

Куда ж теперь, спросил кто-то из задних, не смея назвать себя. В Сечь? Там нынче одни вороньи гнезда да польские дозоры.

В Сечь не в Сечь, а вольница не в частоколе живет, ответил Бовдюг. Выберем атамана, подтянем разбитые курени, вытянем из шляхетских погребов своих людей. А там и река подскажет дорогу.

Выбрали атаманом Череватого, человека сухого, будто дубовый корень, и тихого, пока дело не доходило до сабли. Он не любил долгих речей и потому сказал всего три слова: жить будем в деле. После того казаки стали людьми, а не беглецами: подпруги подтянулись, лица потемнели, глаза высветлели.

Три дня шли они береговыми тропами, прячась в лозняках и выходя ночью к хуторам, где еще помнили запорожский посвист. Степь стояла широкая, как море без воды; по ней катился ветер, и в том ветре Прокип слышал то Остапов смех, то Андриево тихое слово, от которого старики сплевывали через левое плечо.

На четвертую ночь Череватый поднял людей к городку, где польский староста держал пленных в соляном амбаре. Подкрались без крика: только цепи звякнули, когда Бовдюг срезал замок, да одна гусыня, проклятая птица, подняла было гвалт и тут же умолкла под шапкой шутника Грицка.

Из амбара вышли шестеро своих и один седой монах из Киева, худой, как высохшая свеча. Он, моргая от ночного света, сказал Прокипу: видел я твоего отца перед казнью. Улыбался, как на Пасху. И добавил: не плачьте над нами, пока Днепр течет.

Эти слова вошли Прокипу в сердце так же больно и крепко, как входит осколок, который не достать ножом. Он шел рядом с монахом и думал, что человек жив не тем, сколько дней у него осталось, а тем, кому он в последний час крикнет: прощайте, товарищи. И от этой мысли ему стало и страшно, и легко.

К рассвету они отошли на остров среди проток, где вербы росли кольцом, будто Господь нарочно поставил зеленую стену для вольных людей. Там заложили новый курень. Назвали его Бульбовым не для памяти только, а для присяги: чтобы ни один не торговал душой за мягкую постель, за панский перстень, за ласковый взгляд.

Вечером монах читал молитву, а слепой кобзарь, найденный у брода, тянул думу про двух братьев, где один пал за товарищество, а другой за свой позор. Казаки слушали, не перебивая. Только Череватый, когда песня кончилась, тихо сказал: завтра пойдем на запад, там еще наши в цепях.

И снова зашумела степь под копытами, и снова плыли над камышами ночные костры, и снова шла по дорогам та суровая братия, что умеет смеяться перед боем и молчать над могилой. Много еще было у них потерь, много побед без трубы и без летописи; но каждый раз, когда огонь обнимал дерево, когда железо брало живое тело, находился в ряду человек, который сквозь дым повторял бульбово слово о силе, и потому не кончалась их дорога.