Лента контента

Город!
Ты —
бетонный
кулак,
занесённый
над теми,
кто мал.
А я —
не согнусь!
Не сломаюсь!
Я —
голос,
который кричал!

Слышите?
Миллионы окон —
это глаза,
глядящие в ночь.
А за ними —
люди,
которым некуда деться,
некому помочь.

Но я говорю вам:
Встаньте!
Разогните
согнутые
спины!
Мы —
не винтики!
Не детали!
Мы —
человеки,
а не машины!

Пусть
небоскрёбы
врезаются в тучи,
пусть
рекламы
слепят глаза —
мы
сильнее,
мы —
круче,
мы —
гроза!

Город,
я принимаю
твой вызов!
Твои
пробки,
толпы,
бетон.
Но знай:
из твоих же
сплавов и призм
я выкую
новый
закон!

Закон человека —
быть
человеком.
Не массой.
Не номером.
Не толпой.
И пусть
это длится
не день, не два, не век —
я буду
собой.
Только собой!

ПРИКАЗ К ВОСЬМОМУ МАРТА

Слушайте!
Если улицы
расцветают мимозой —
значит,
снова
восьмое.

Город обалдел.
Мужчины —
все до единого —
тащат цветы.
Похоже на демонстрацию.
Только растерянней.
И без транспарантов.

Товарищи!
Я —
за женщин.
Целиком.
Безоговорочно.
Но — не за мимозу.
Мимоза —
подлог.
Отговорка.
Три веточки
жёлтой трухи
вместо
трёхсот шестидесяти пяти дней
нормального,
человеческого внимания.

Она
встаёт в шесть.
Или в пять.
Темно ещё.
Гремит —
тихо! —
кастрюлями,
чтоб не будить.
А в этом тихом грохоте —
знаете? —
больше подвига,
чем в залпе «Авроры».
Утрирую?
Приуменьшаю.

Вот — женщина.
Отработала смену.
Потом — домой.
Уроки
с ребёнком,
который не понимает дробей.
Ужин
для мужа,
который не замечает ужин.
Посуда.
Тишина.
И в этой тишине —
один
единственный
вопрос:
«А кто —
обо мне?»

Восьмое марта —
день,
когда вспоминают.
Вспоминают!
Стало быть — забывали.
(Забывали.)

Я бы этот день
растянул на целый год,
как гармонь.
Чтоб каждое утро —
восьмое!
Каждый вечер —
марта!
Но календарь —
не моё ведомство.
Жаль.

Поэтому —
коротко:
несите.
Несите не тюльпаны —
а внимание.
Ежедневно.
Не тост с бокалом —
а тишину,
когда она устала.
Не «дорогая» раз в год —
а имя,
имя её настоящее,
каждый чёртов день.

Впрочем —
и мимозу
тоже несите.
Она —
красивая.
Жёлтая.
Маленькое дурацкое солнце
в целлофане.

Только —
не вместо.
А — вместе.
Вместе
со всем
остальным.

Ясно?

Слушайте!
Я
к этому дубу
зелёному
пришёл
не за сказкой —
за правдой.

Ваш кот учёный —
бюрократ!
Ходит по цепи,
как чиновник по кругу:
направо — рапорт,
налево — доклад,
и ни слова —
ни другу, ни недругу.

Русалка?
Сидит на ветвях?
Слезай,
товарищ-русалка!
Хватит
распускать свой хвост в мечтах —
иди на завод,
тебе что — жалко?

Тридцать три богатыря —
а толку?
Выходят
из моря —
и обратно.
Ни завода,
ни стройки,
ни толка.
Товарищи!
Это — непонятно!

Кащей
над златом
чахнет?
Раскулачить!
Злато —
в общий фонд!
Яйцо, игла, утка, заяц —
цепочка снабжения.
Реорганизовать
на уровне основ!

Яга!
Избу —
на баланс города!
Курьи ножки —
это архаизм и позор.
Построить дом
на четыре этажа —
чтоб народу
удобно
жить в упор!

Лукоморье —
осушить!
Порт — построить!
Дуб — на дрова!
Цепь —
на переплавку!
Кота —
в ликбез!
Пусть учит
алфавит сперва!

Но...
стойте.

Я подошёл
к дубу.
Луна
повисла,
как прожектор.
Кот
посмотрел
мне в глаза.

И я —
я,
горлан,
главарь, —
я,
стоголовый рёв площадей, —
сел
на траву
и замолчал.

Он шёл направо —
и запел.
Негромко.
Просто.
Как умел.

И я —
железный,
каменный,
стальной —
заплакал.

Потому что сказка —
это необходимо.
Как хлеб.
Как воздух.
Как стихи.

Нет, —
больше, чем стихи.
Это то,
без чего
кирпичи —
просто кирпичи,
а дуб —
просто дрова.

Оставьте
лукоморье.
Оставьте
кота.
Оставьте
цепь.

Нам,
орущим
о стали и бетоне,
иногда
нужно просто
сесть на траву
и послушать,
как кот
заводит
песнь.

Песнь о последнем караване

По Муганской степи караван идёт,
Пыль столбом — до самого неба.
Верблюд качает горб — и поёт, поёт
Песнь о воде. И хлебе.

Горячий ветер — бич степей —
Сечёт лицо, слепит глаза.
И караванщик — средь камней —
Глядит на небо: где — гроза?

Но небо — медное, глухое,
Как щит ахейского бойца.
Оно не знает, что — такое —
Мольба иссохшего лица.

Верблюды падают. Один.
Другой. И третий — на песок.
И караванщик — господин
Пустыни — стал её рабом.

Он помнит: был когда-то сад,
И мать варила кизяковый чай.
И абрикосов жёлтый каскад
Падал за дувал — невзначай.

Теперь — песок. И только он —
И тени мёртвых лошадей.
И старый, выцветший хитон
Стал саваном среди степей.

Но он идёт. Из последних сил.
Потому что — впереди — река.
Потому что дед его — ходил
Этой тропой — сквозь века.

И если спросят: для чего? —
Он скажет просто, как мудрец:
«Затем, что путь — есть естество.
А остановка — есть конец.»

И он дошёл. Когда звезда
Зажглась над крайнею горой —
Он увидел — синяя вода.
И лёг на берегу — живой.

Телеграмма из будущего

Послушайте!
Если звёзды
зажигают —
значит — это
кому-нибудь
нужно?

А я —
зажигаю
слова!
Я —
телеграфист
вселенной!

Мои провода —
из нервов!
Мои точки-тире —
из крика!

Я передаю
в будущее:
«Здесь —
жили!
Здесь —
любили!
Здесь —
ломали
хребет
о рассветы!»

Вы —
там,
в ваших
стерильных
городах —
вы слышите?

Мы —
дымились!
Мы —
горели!
Мы —
швыряли
сердца
в мартены
революций!

А вы —
что?
Читаете
наши
телеграммы?

Так читайте!
Каждая буква —
кровью!
Каждая точка —
пулей!
Каждое тире —
мостом
через
пропасть!

И если
вам
покажется,
что мы —
наивные,
что мы —
глупые,
что мы —
верили
в невозможное —

то знайте:
именно
невозможное
стало
вашим
сегодняшним
завтраком!

Послушайте!
Я —
телеграфист!
Я передаю
последнее:

«Точка.
Тире.
Точка.
Люблю.
Конец связи.»

Я —
позвоночник
мира!
Мной —
держится
всё!
И небо,
и звёзды,
и лира,
и твоё
золотое
лицо!

Каждый
мой
позвонок —
это город!
Москва —
в основании,
крепко сидит.
Петербург —
выше,
гордый,
и ветер
балтийский
в рёбрах свистит.

А шея —
это дороги!
Артерии,
вены,
мосты!
По ним
бегут
грузовики
и дроги,
и маленькие
почтовые листы.

Череп —
мой купол!
Мозг — небосвод!
В нём —
миллиарды
созвездий-идей!
Каждая мысль —
это звёздный восход,
каждый нейрон —
миллион людей!

Но знаешь,
что держит
всю эту махину?
Не мышцы,
не кости,
не сталь —
а любовь,
что пронзила
меня, как лавину,
и ушла,
оставив
хрустальную даль.

Теперь я —
скелет!
Позвоночник пустой!
Мир
на мне
ещё держится —
как-то, едва.
Но внутри —
только ветер,
только покой,
только эхо
твоего
позабытого
слова.

И всё же —
стою!
Не сгибаюсь!
Держу!
Потому что
иначе —
нельзя.
Я —
позвоночник
мира!
Я —
жизнь
и смерть.
Я —
вечная
гроза!

Разговор с алгоритмом

Слушай,
алгоритм!
Ты думаешь,
ты умный?
Ты считаешь,
складываешь,
множишь —
а я
живой,
я — шумный,
я — тот, кого ты
заменить
не сможешь!

Ты жрёшь
терабайты
чужих идей,
переваривая
миллиарды
букв.
А я —
один
из живых людей,
и сердце моё —
не серверный стук!

Ты говоришь:
«Вероятность —
девяносто два».
А я говорю:
«Да пошёл ты
к чёрту!»
У меня в груди —
не твоя молва,
а боль,
что душу
рвёт на куски
и в клочья!

Ты предлагаешь:
«Оптимальный путь —
налево».
А я —
направо,
потому что
хочу!
Потому что
человечья суть —
идти туда,
куда
сердце
ведёт
по лучу!

Вы,
машины,
прекрасны
в своём
бесстрастье.
Вы —
калькуляторы
мирового масштаба.
Но счастье —
вам не понять,
что такое
счастье!
Не понять,
как болит
по любимой
бабе!

Алгоритм!
Не учи меня
жить!
Не считай мои шаги,
не взвешивай
слова!
Я —
человек!
Я —
могу
любить
и грешить!
И в этом —
моя
навсегда
права!

Ты —
инструмент.
Я —
твой
создатель.
Ты —
эхо
миллионов
людских
голов.
Не лезь
в мою душу,
предсказатель!
Там нет
ни данных,
ни цифр,
ни слов —

там —
ОГОНЬ!

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочёл я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

***

А вы могли бы —
в переулке
пыльном,
где дождь
стучит
по жести
крыш, —
услышать
в грохоте
машинном
как город
плачет,
воет,
спит?

Я —
могу!

Из лужи
на асфальте
сером
я вычерпну
весь Млечный Путь!
Из дыма
фабрик —
серой серой —
слеплю
такую
звёздную муть!

Вы
ходите,
наступая
на тени.
А я —
собираю их
в охапку!
И делаю
из ваших
будней-лени
поэзию —
огромную,
как шапку
Мономаха!

А вы могли бы —
в трамвае,
в давке,
где пот
и злость,
и чей-то локоть в бок, —
увидеть
в лицах
хмурых
и усталых
не стадо,
а народ,
а целый
Бог?

Мне —
по плечу!

Я в каждом
вижу
солнце,
пусть
спрятанное
в серый плащ.
Я каждого
заставлю
улыбнуться —
и станет
мир
от этого
богаче!

Вы говорите:
«Небо — серое».
А я ору:
«Да это же —
холст!
Возьми
и намалюй
своё небо!
И станет
этот день —
не прост!»

А вы могли бы —
в комнате
пустой,
где тикают
часы,
как приговор, —
из тишины
слепить
такой
прибой,
чтоб захлестнул
весь ваш
уютный вздор?

Мне —
раз плюнуть!

Из скуки —
делаю
грозу!
Из страха —
вырезаю
крылья!
И если вы
не верите —
внизу
оставьте
все свои
усилья!

А я —
лечу!

На флейте
водосточных
труб
играю
марш
победы
жизни.
И каждый,
кто не глух,
не глуп, —
услышит
этот гимн
Отчизне!

Так что же —
вы?
Стоите?
Ждёте?
Когда
за вас
споют?
Сыграют?
Нет!
Сами!
В руки!
И — вперёд!
А то
без вас
мир
догорает!

Разговор с городом

Город!
Слушай меня,
громада
бетонная!
Я к тебе
не с просьбой —
с требованьем!
Ты стоишь,
как туша
многотонная,
А в тебе —
миллионы
страданий!

Твои окна —
глаза
без ресниц,
смотрят в ночь
равнодушно
и тупо.
Ты не видишь
усталых
людских лиц,
не слышишь,
как бьётся
сердце у трупа!

А ведь я
для тебя —
муравей,
песчинка
в асфальтовом
море!
Но во мне —
океан
кровей,
во мне —
столетия
горя!

Город!
Ты думаешь —
ты вечен?
Что твой бетон
крепче
слова?
Нет!
Каждый камень твой
человечен —
это наша
застывшая
кровь!

Мы тебя
строили
руками,
мы тебя
поливали
по́том!
Каждый дом —
это мы,
это с нами
ты срастался
год
за годом!

И когда
твои небоскрёбы
рухнут,
когда треснет
последний
твой камень —
мы останемся!
Мы —
не сдохнем!
Мы будем жить
и строить
руками!

Потому что человек —
это не точка
в чертеже,
не винтик
в машине
огромной!
Человек —
это сердце,
душа!
Человек —
это голос
грозный!

Город,
слышишь?
Я —
человек!
И пока
во мне
бьётся сердце —
я буду кричать
свой короткий
век,
чтоб никто
не посмел
отвертеться!

От ответственности
за боль,
за слёзы,
за детей,
что в подвалах
ночуют!
Город!
Это тебе —
не угрозы.
Это я
тебя
врачую!

Потому что любить —
значит
требовать!
Любить —
значит
не молчать!
Любить —
это каждый день
победу бить,
каждый день
начинать
с нуля
опять!

Я строю лестницу —
ступень
за
ступенью!
Из слов,
из рёва,
из железных снов.
Мне надоело
ползать
по коленям
пред идолами
сытых
городов!

Вы —
буржуи!
Вы —
жирные коты!
Сидите
на диванах
бархатистых.
А я
хочу,
чтоб с этой высоты
увидеть мир
без галстуков
и выстрелов.

Лестница!
Ты —
позвоночник
века!
По тебе
идёт
босой
народ.
И каждый —
не рабочая калека,
а тот,
кто завтра
солнце
разожжёт!

Мы —
миллионы!
Нас
не сосчитать!
Мы лезем
вверх,
где облака —
как вата.
И нам плевать,
что трудно
дышать, —
мы строим
лестницу
для
пролетариата!

Пусть
кричат:
«Безумец!
Остановись!»
Пусть
воют
критики
газетные.
Я
продолжаю
подниматься
ввысь —
туда,
где звёзды
не секретные!

И когда
дойду
до самой
верхней —
я крикну
в космос,
в чёрную дыру:
«Товарищи!
Мы победили!
Верьте!
Никто
теперь
не сгинет
на ветру!»

А лестница
стоит —
железная,
живая.
По ней
идут
рабочие
и дети.
И я —
внизу,
ступеньки
подправляя,
счастливый,
что построил
это
на планете.