Лента контента

Остап умер. Андрий убит рукой отца. Тарас — привязан к дереву, горит. Пламя жрало сухое дерево, лизало сапоги, тянулось к лицу. И Бульба кричал казакам про чёлны — чтобы уходили, чтоб не оглядывались. Голос рвался сквозь дым, как полковая труба.

Но что было потом — потом, когда ветер разнёс пепел по Днепру, когда ляхи отъехали, а степь снова стала степью? Вот что рассказывают старые казаки в Запорожье, хотя никто толком не ведает, правда ли то или байка.

***

Дым стоял над тем местом три дня. Не потому что горело — давно прогорело, — а так, держался, как память. Степняки обходили это место стороной: лошади не шли, фыркали, мотали мордами. Пастух Грицко, гнавший отару к днепровским камышам, клялся потом у костра, что видел в дыму фигуру. Стоит, говорил, как стоял, руки по бокам, шаровары те самые — красные. Грицко был брехун, конечно. Но отару он увёл за три версты.

Чёлны казаки нашли. Не сразу — два дня блуждали по камышам, путаясь в протоках, проклиная комаров и друг друга. Товкач вёл; он был ранен в плечо, левая рука висела как чужая, но голова работала — единственная, пожалуй, голова на весь отряд, которая ещё работала. Остальные были — как ночью бывает: вроде не спишь, а ничего толком не понимаешь.

Товкач сел на корму первого чёлна и сказал:

— Гребите.

И они гребли.

Днепр принял их равнодушно. Великая река — ей всё равно: казак ли плывёт, лях, бревно ли, мертвец — она несёт. Течение было сильное, весеннее, мутная вода тащила ветки, какие-то тряпки, дохлую козу. Молодой казак Петро — тот самый, что в бою под Дубенно зарубил двоих и визжал от восторга, — сидел теперь на дне чёлна, обхватив колени, и молчал. Лицо у него было белое. Даже не белое — серое. Как зола.

— Петро, — сказал Товкач. — Петро, черпай воду, зальёт.

Петро не шевельнулся.

— Петро!

Тишина. Только вёсла скрипят.

Товарищ рядом толкнул Петра в бок. Тот посмотрел — глаза пустые, как два колодца. Потом взял черпак. Стал черпать. Механически, без мысли. Вода за борт, вода за борт, вода за борт.

Товарищ отвернулся. Он знал, что с Петром. Все знали. Петро держал факел, когда Тарас... Ну. Когда.

Об этом не говорили. Даже имени атамана — того имени, что гремело по всей Малороссии, от которого ляхи крестились, а жиды прятали добро, — даже имени не произносили. Просто — «он». «Когда он сказал уходить». «Когда он крикнул про чёлны». Будто имя стало таким тяжёлым, что язык не поднимал.

***

В Запорожскую Сечь они пришли через неделю. Или через восемь дней — Товкач сбился со счёта к четвёртому; впрочем, счёт в степи — дело ненадёжное. Солнце встало, солнце село. Ещё раз. И ещё.

Сечь приняла их так, как Сечь принимает всех: шумом, бранью, горилкой. Кошевой атаман Кирдяга — рыхлый, сонный, вечно потеющий — вышел встретить и даже не спросил, сколько полегло. Он умел считать по лицам: вон сколько пришло, а уходило втрое больше. Арифметика.

— Ну что, — сказал Кирдяга. Не вопрос, не утверждение. Просто звук.

— Что, — ответил Товкач.

Этим разговор исчерпался. Кирдяга потоптался, махнул рукой, ушёл. Товкач сел на землю прямо у ворот — ноги не держали — и просидел так до темноты. К нему подходили, он не отвечал. Принесли еду — не тронул. Горилку — выпил. Потом ещё. И ещё.

К полуночи Товкач заговорил. Никто не просил, никто не спрашивал — сам. Голос у него был сиплый, будто горло набито песком.

— Он стоял, — сказал Товкач. — Привязанный. Огонь уже по пояс. А он — нам. Про чёлны.

Молчание. Кто-то подкинул щепу в костёр.

— Он кричал: «Слышите ли вы это, товарищи?» И мы слышали. Слышали, дьявол нас раздери. Слышали и бежали.

— Не бежали, — подал голос казак из темноты. — Уходили. По приказу.

Товкач посмотрел в ту сторону, где голос. Долго смотрел.

— Какая, к чёрту, разница.

И замолчал. До утра.

***

А наутро — и вот тут начинается то, чему верить или не верить — каждый решает сам, — наутро к воротам Сечи подъехал человек.

Верхом. Конь — паршивый, степной, мохнатый, из тех, что не падают только потому, что забыли как. Всадник — ещё хуже: оборванный, тощий, борода свалялась в ком, глаза красные. Пах от него — ну, описывать запах казацкого скитальца дело неблагодарное; скажем, что лошади у ворот отворачивались.

Он спешился. Вошёл. Огляделся тем особенным взглядом, каким человек оглядывает место, которое помнит другим.

— Кто таков? — спросил привратник.

Человек облизнул потрескавшиеся губы.

— Мне Товкача. Позови.

Товкач пришёл. Увидел. Остановился.

— Ты, — сказал Товкач. И голос у него был какой-то стеклянный. Как у ребёнка, который увидел то, чего быть не может.

— Я.

— Ты же...

— Не я.

Оборванец сел прямо в пыль. Из рукава выпал нож.

— Кто ты? — спросил Товкач, хотя уже знал. Узнал по шраму на левом виске — шраму, который Тарас Бульба получил под Дубенно и про который рассказывал: «Мелочь. Сабля соскользнула».

Но ведь Тарас сгорел. Ведь сгорел?

— Развязали, — сказал оборванец. — Янычар один. Перед самым... перед. Развязал и в реку столкнул. Не знаю зачем.

Товкач молчал.

— Тараса нет, — оборванец поднял руку. — Сгорел Тарас. Для всех — сгорел.

— Тогда ты кто?

Оборванец посмотрел на степь за воротами — бескрайнюю, выцветшую, равнодушную ко всему на свете.

— Никто, — сказал он. — Просто старик. Дай воды.

Товкач дал. Старик пил жадно, вода текла по бороде, по тому месту на груди, где раньше висел крест на кожаном ремешке. Креста не было.

— Крест?

— Отдал. Тому янычару. Больше нечего было.

Товкач увидел глаза. Те самые. Горячие, с непотраченной яростью на донышке.

— Остап, — сказал Товкач осторожно.

Глаза потухли.

— Остапа нет. Андрия нет. Жена, может, жива — а может, нет. Не поеду узнавать. Потому что Тарас сгорел. А к жене кому ехать? Никому.

Логика была безумная. Товкач сел рядом. В пыль. Два старых казака сидели в пыли у ворот, и степной ветер трепал их волосы.

— Горилки? — предложил Товкач.

— Горилки, — согласился старик.

И это, говорят, было последнее, что слышали о них люди. Впрочем, врут, наверное. Всегда врут.

Егорушка стоял у окна в доме Настасьи Петровны и смотрел на улицу, по которой ветер гнал пыль и сухие листья. Город был не таков, каким он представлял его себе в дороге: не было ни золотых куполов до неба, ни мостовых из белого камня, а были серые заборы, покосившиеся ворота и тот же полынный запах, что преследовал его всю дорогу через степь, — только здесь он мешался с чадом печных труб и кислым духом помойных ям.

Он вспомнил мать, вспомнил, как она целовала его в макушку и плакала, и ему захотелось назад — в тот маленький домик с геранями на окнах, где по вечерам стрекотали сверчки и пахло топлёным молоком. Но назад было нельзя, и он это понимал тем безотчётным пониманием, которое свойственно детям, ещё не привыкшим облекать свои чувства в слова.

Настасья Петровна, полная женщина в ситцевом платье, с добрым, заплывшим от жиру лицом, вошла и поставила на стол тарелку с пирожками.

— Кушай, батюшка, — сказала она и потрепала Егорушку по голове. — Худенький какой, одни кости. Чем они тебя в дороге кормили? Ничем небось.

Егорушка взял пирожок, откусил, но жевал без аппетита. Пирожок был с капустой и пах подсолнечным маслом, и этот запах почему-то напомнил ему Дениску и его грязные, в мозолях, руки. Где теперь Дениска? Где Пантелей с его бесконечными историями? Где обоз, и Емельян с удочкой, и Вася с его странным высоким голосом, от которого щемило в груди?

Всё это уехало, ушло, растворилось в степи, как растворяется облако в небе — только что было и вот его нет.

— А завтра, батюшка, в гимназию тебя поведу, — говорила Настасья Петровна, убирая со стола и гремя посудой. — Дядя твой, Иван Иваныч, наказывал, чтоб непременно ко второму классу определить. Форму уже сшили, на комоде лежит. Ты примерь-ка.

Егорушка подошёл к комоду и потрогал серую суконную куртку с блестящими пуговицами. Сукно было колючее, жёсткое, и пуговицы холодные. Он попробовал надеть куртку — она была велика, рукава болтались, и он стал похож в ней на старичка, у которого всё тело усохло, а одежда осталась прежней.

— Ничего, вырастешь! — сказала Настасья Петровна и засмеялась, и от её смеха задрожал студень, стоявший на полке. — Мальчишки быстро растут. Вот мой Федя — по весне ему шили, а к осени рукава уж по локоть.

Она ушла, и Егорушка остался один. Он снял куртку, положил её обратно на комод и снова подошёл к окну.

На дворе уже смеркалось. По улице прошёл мужик с вязанкой хвороста, протарахтела телега, пробежала рыжая собака с поджатым хвостом. Через дорогу, за забором, в чьём-то саду белели рубашки, развешанные на верёвке, и казалось, что это стоят люди без голов, без рук и без ног — одни только туловища, — и тихо покачиваются, словно беседуют между собою о чём-то.

Егорушка лёг спать рано. Постель была мягкая, перина пуховая, подушки огромные, и он утонул в них, как тонет камень в воде, — быстро и без следа. Но спал он дурно: ему снилась степь, бесконечная, ровная, без единого деревца, и он шёл по ней один, а степь всё не кончалась, и не было ни дороги, ни обоза, ни даже полынка, на который можно было бы сесть и отдохнуть. Он шёл и шёл, а потом упал и стал плакать, и плакал долго, покуда не проснулся.

В комнате было темно и тихо. Где-то далеко лаяла собака, и этот лай был единственным звуком, напоминавшим о том, что мир не кончился и что за стенами дома ещё есть жизнь.

Утром Настасья Петровна повела его в гимназию.

Шли долго, через весь город. Егорушка шагал рядом с нею, держа её за руку, и смотрел по сторонам. Город просыпался: открывались лавки, звонили колокола, мимо пробегали мальчишки-разносчики с лотками калачей. У одного дома стоял городовой и зевал так, что виден был язычок, дрожащий в глубине рта, как у котёнка. Мимо проехал на дрожках толстый господин в шляпе, и лошадь его так забавно мотала головой, словно хотела сказать: «Нет, нет и нет!»

Гимназия помещалась в большом каменном доме с колоннами. У входа стоял швейцар в ливрее и с таким важным лицом, точно он был не швейцар, а по меньшей мере генерал. Егорушка робко прошёл мимо него и очутился в длинном коридоре, где пахло мелом, чернилами и тем особенным казённым запахом, который бывает только в присутственных местах и учебных заведениях.

По коридору сновали мальчики в таких же серых куртках, какая лежала утром на комоде. Они бегали, толкались, кричали, и от их крика гул стоял, как в улье. Один мальчик, веснушчатый и вихрастый, налетел на Егорушку и толкнул его плечом.

— Новенький? — спросил он и, не дожидаясь ответа, побежал дальше.

Настасья Петровна сдала Егорушку инспектору — маленькому сухому человечку в очках, который посмотрел на него поверх стёкол и сказал:

— Ну-с, отрок, посмотрим, чему вас там учили.

И Егорушка остался один. Совсем один — без матери, без дяди Ивана Иваныча, без отца Христофора с его добрым старым лицом и постоянным запахом ладана, без Дениски, без степи. Всё, что было ему дорого и привычно, осталось далеко, за сотни вёрст, и между ним и прежней жизнью лежала степь — та самая, бескрайняя, равнодушная, которая ни о ком не тужит и никого не ждёт.

Он сел за парту в последнем ряду. Парта была изрезана перочинными ножами: кто-то вырезал «Ваня дурак», кто-то — кривое сердце с инициалами, кто-то просто ковырял дерево от скуки. Егорушка провёл пальцем по этим бороздкам и подумал, что те мальчики, которые вырезали их, тоже когда-то были новенькими, тоже боялись и тосковали, а потом привыкли — и им стало скучно, и от скуки они стали портить парты.

Урок начался. Учитель, старый, с жёлтым лицом и бакенбардами, как у Пантелея, стал рассказывать о каком-то Ромуле и Реме, о волчице и о городе Риме. Егорушка слушал и не слышал. Он думал о степи.

Он думал о том, как на рассвете степь бывает розовой и прохладной, и роса лежит на траве, и каждая травинка блестит, как серебряная. Он думал о коршуне, который висит в небе, распластав крылья, и не шевелится, — часами не шевелится, — и непонятно, спит он или думает о чём-то своём, коршуньем. Он думал о грозе — о том, как вдруг темнеет небо, и ветер начинает рвать бурьян, и первые капли бьют по лицу, крупные, тёплые, пахнущие пылью. И о ночи думал — о костре, о звёздах, о том, как Пантелей говорил, что звёзды — это души праведников, которые глядят с неба вниз и жалеют тех, кто ещё живёт на земле.

— Князёв! — раздался голос учителя. — Князёв, я к вам обращаюсь! Назовите основателей Рима!

Весь класс обернулся. Егорушка вздрогнул и встал. Лицо его стало красным, уши горели.

— Ромул и Рем, — прошептал он.

— Громче! — сказал учитель.

— Ромул и Рем! — повторил Егорушка, и голос его дрогнул, как дрожит тонкая ветка на ветру.

— Садитесь, — сказал учитель и отвернулся к доске, и бакенбарды его тряхнулись, как у рассерженного кота.

Егорушка сел и опустил голову. Сосед по парте, толстый мальчик с оттопыренными ушами, наклонился к нему и шепнул:

— Ты откуда?

— Из N., — ответил Егорушка.

— А это где?

Егорушка хотел сказать: «Это далеко, надо ехать через степь, долго-долго, два дня и две ночи, мимо курганов, мимо ветряков, мимо старого кладбища, где на крестах сидят вороны, и ночью слышно, как кричит выпь, а днём — ничего, только ветер и трава, трава и ветер, без конца и без начала», — но сказал только:

— Далеко.

Мальчик кивнул и отодвинулся, и больше не заговаривал.

После уроков Егорушка шёл домой один. Настасья Петровна объяснила ему дорогу, и он запомнил: мимо церкви, потом налево, потом через площадь, мимо аптеки с золотыми шарами в витрине, потом направо — и вот калитка с облупленной зелёной краской.

Он шёл и думал о том, что впереди у него — много лет. Много-много лет ученья, и все эти годы он будет ходить по этой улице, мимо этой церкви, мимо этой аптеки. И каждый день будет похож на предыдущий, и весна будет сменяться летом, лето — осенью, осень — зимой, и так — год за годом, пока он не вырастет и не станет взрослым. А когда вырастет — что тогда?

Он не знал, что тогда, и это незнание не пугало его, а только наполняло тихой, ровной грустью — такой же ровной и бесконечной, как степь.

Над городом летели облака, белые, кудрявые, похожие на вату. Егорушка задрал голову и долго смотрел на них. Облака шли оттуда — с юга, со стороны степи, и, может быть, ещё утром они проплывали над тем местом, где стоял обоз Варламова, где Пантелей варил кашу, где Дениска поил лошадей.

Он вдруг остановился посреди тротуара — так, без всякой причины, просто остановился и стоял, и смотрел на облака, и по щекам его текли слёзы, хотя он вовсе не хотел плакать. Мимо шли люди, и никто не обращал на него внимания — мало ли отчего плачет мальчик.

Потом он вытер лицо рукавом и пошёл дальше.

Дома его ждал обед — щи с говядиной, каша и компот из сушёных яблок. Настасья Петровна расспрашивала его про гимназию, про учителей, про товарищей, и он отвечал коротко: «Да», «Нет», «Ничего». Она не обижалась и только качала головой.

Вечером он сел у окна, как вчера, и стал смотреть на улицу. Солнце садилось за крышами, и небо на западе было красным, как в степи перед грозой. Тень от соседнего дома медленно ползла через двор, поглощая один предмет за другим — сначала бочку, потом поленницу, потом куст сирени, — и казалось, что тень эта живая и голодная и хочет съесть весь двор.

Егорушка прижался лбом к стеклу. Стекло было холодное, и этот холод успокаивал.

«Ничего, — подумал он. — Ничего. Привыкну».

И странная решимость появилась в его лице — та самая, которая появляется у детей, когда они вдруг понимают, что детство кончается. Не радость и не горе, а что-то третье — может быть, просто готовность жить.

Он отошёл от окна, сел за стол и раскрыл учебник латинской грамматики. Буквы прыгали перед глазами, но он заставил себя читать. За окном лаяла собака, скрипели ворота, издалека доносился колокольный звон — город жил своей жизнью, равнодушный и чужой.

Но то же самое можно было сказать и о степи.

После казни Тараса Бульбы слух прошёл по всему Запорожью, что был у старого полковника третий сын, о котором никто не знал — ни в Сечи, ни в хуторах, ни в самом Киеве. Говорили казаки, будто Бульба, ещё до того как повёз Остапа и Андрия в бурсу, отдал младшего, Хому, на воспитание старому характернику, жившему в балке за Хортицей, и что мальчик этот вырос диким, как степной волк, и знал травы, и умел говорить с конями.

И вот, когда пламя объяло старого Тараса и дым потянулся к небу, в далёкой степи поднял голову молодой казак, которого называли Хома Бульбенко, и почуял, что отца больше нет.

Он стоял на кургане, и ветер трепал его чёрные, нечёсаные волосы. Был он росту невеликого, но в плечах широк, и руки его, привыкшие к сабле и плугу, были тяжелы, как у кузнеца. Лицо загорелое, обветренное, с тем выражением упрямой задумчивости, которое бывает у людей, проживших много лет в одиночестве. Глаза — отцовские, чёрные, горящие, но без той весёлой жестокости, что была у Тараса; в них стояла тихая, звериная тоска.

— Батько, — сказал он, и голос его был хриплый от долгого молчания. — Батько, я слышу.

Старый характерник, дед Явтух, помер два года назад, оставив Хоме свою хату-землянку, трёх коней и знание, которое нельзя было передать словами, а только жизнью. Дед учил его понимать, откуда идёт ветер и что он несёт. Дед говорил: «Степь — это книга, Хома. Каждая травинка — буква. Научишься читать — будешь знать всё, что было и что будет». И Хома научился. Он чуял дождь за три дня, чуял конницу за двадцать вёрст, чуял кровь и порох, и смерть.

Теперь он чуял, что отец мёртв, и эта весть пришла к нему не через людей, а через саму землю — через дрожь степного чернозёма, через крик ястреба, через странный, горький привкус во рту.

Он спустился с кургана, подошёл к своему коню — рыжему, злому жеребцу, которого звали Пекло, — и положил руку ему на морду. Конь фыркнул и ткнулся в ладонь.

— Едем, — сказал Хома.

Куда — он не знал. Но знал, что стоять нельзя. Отец умер, и братьев больше нет, и род Бульбы должен или продолжиться, или кончиться — но не замереть, не истлеть в степной балке.

Он собирался недолго. Сунул в перемётные сумы сухари, сало, флягу с водой, мешочек с травами. Сабля висела у седла — старая, дедова, с щербатым лезвием, но острая, как бритва. Пистолет он не взял — не любил и не умел с ним обращаться. Характерники не стреляли; они резали.

К вечеру он был уже далеко от своей балки. Степь расстилалась вокруг — бескрайняя, ровная, перечёркнутая длинными тенями от облаков. Трава шумела, и в этом шуме, если прислушаться, можно было разобрать голоса — далёкие, невнятные, как во сне.

***

На третий день пути он встретил обоз. Чумаки везли соль из Крыма, и было их человек двенадцать — все черноусые, молчаливые, в белых рубахах, потемневших от пота и пыли. Старший — дядько Грицько, седой, кривой на один глаз — остановил волов и поглядел на Хому.

— Ты чей будешь?

— Ничей, — ответил Хома.

— Ничьих не бывает. Кобыла ничья — и ту татары уведут. Как зовут?

— Хома.

— Хома — это имя, а не ответ. Чей ты, Хома?

Хома помолчал. Потом сказал:

— Бульбы.

Чумаки переглянулись. Грицько сплюнул и перекрестился.

— Тараса Бульбы? Того самого?

— Того самого.

— Так его же, говорят, ляхи спалили. И сыновей его побили.

— Побили, — сказал Хома. — Остапа на площади в Варшаве. Андрия — сам батько. А я — третий.

— Врёшь, — сказал Грицько, но неуверенно.

— Не вру. Да мне и незачем.

Грицько долго глядел на него — одним своим глазом, пристально, как глядят на лошадь, прежде чем купить. Потом кивнул.

— Садись к огню. Каша есть.

У огня, покуда чумаки ели пшённую кашу с салом и запивали её мутным квасом, Грицько рассказал Хоме то, чего он не знал. Рассказал, как Тарас жёг панские хутора по всей Польше, как искал Остапа, как нашёл и видел его казнь, как крикнул ему с площади, как потом ушёл и ещё долго воевал, пока не попался.

— Привязали его к дереву, — говорил Грицько, и голос его стал глухим. — Цепями привязали, и дерево обложили хворостом. И подожгли. А он стоял и кричал своим: «К берегу, хлопцы! К берегу!» И казаки ушли. А он сгорел.

Хома слушал молча. Лицо его не менялось, только пальцы сжали ложку так, что побелели костяшки.

— И что же, — спросил он, — ляхи его кости собрали?

— Нет. Казаки потом вернулись, забрали что осталось. Похоронили, говорят, у Днепра.

— Где?

— Того не знаю. Спроси в Сечи.

Хома кивнул. В Сечь он и ехал, хотя не знал этого, пока не услышал.

***

До Сечи он добрался через неделю. Но Сечи, той Сечи, о которой рассказывал дед Явтух, — с куренями, с площадью, с вечным запахом горелки и пороха — уже не было. Была пустошь, обгорелые брёвна, заросшие бурьяном, и тишина — такая тишина, какая бывает только в местах, где когда-то жило много людей, а потом они все ушли или умерли.

Хома спешился и пошёл пешком, ведя коня за повод. Пекло храпел и прядал ушами — он чуял мертвечину, хотя мертвецов давно не было, только память о них, въевшаяся в землю.

На площади, где когда-то кошевой собирал раду, стоял обгорелый столб. К столбу была прибита доска, а на доске — ничего. Кто-то когда-то написал что-то, но дожди и ветер стёрли буквы.

Хома сел у столба и сидел до темноты. Потом развёл огонь из бурьяна и лёг, закутавшись в бурку. Ночью ему снился отец — огромный, чёрный, с горящей бородой. Отец стоял на кургане и смотрел на юг, на Чёрное море, и лицо его было спокойно и страшно.

— Батько, — сказал Хома во сне. — Что мне делать?

Тарас не ответил. Он поднял руку и указал куда-то — не на юг и не на север, а вниз, в землю.

Хома проснулся и долго лежал, глядя в чёрное небо, усыпанное звёздами. Потом встал и начал копать.

Он копал руками — земля была мягкая, песчаная, легко поддавалась. Копал там, где указал отец, — у основания столба. На глубине в локоть пальцы его нащупали что-то твёрдое. Он разгрёб землю и вытащил свёрток — промасленную тряпку, а в ней — трубку. Отцовскую трубку, с коротким чубуком и медной крышкой. Трубка была набита табаком, словно кто-то только что собирался закурить.

Хома сел на землю, прижал трубку к груди и впервые за много лет заплакал. Плакал тихо, по-звериному, без рыданий, только слёзы текли по загорелым щекам и падали в чёрный песок.

***

Утром он уехал. Но теперь он знал, куда ехать. Отец указал не вниз, а вглубь — в самое сердце земли, которую нельзя было ни продать, ни предать, ни забыть. Он ехал к Днепру, к тому месту, где похоронили Тараса, чтобы встать над его могилой и сказать:

— Я здесь, батько. Род не кончился.

А степь шумела вокруг, и ковыль серебрился под ветром, и высоко в небе кричал ястреб — тем же голосом, каким кричал сто лет назад и каким будет кричать ещё через сто лет. И Днепр, если прислушаться, шумел вдалеке — могучий, широкий, вольный. И не было ему ни конца, ни края, и реке этой не было дела ни до ляхов, ни до казаков, ни до самого Бога. Она текла, как текла всегда, и будет течь, когда никого из них уже не останется — ни живых, ни мёртвых, ни тех, кто помнит.