Когда поручик Лукаш в последний раз видел Швейка, тот уходил в направлении полевой кухни с котелком и выражением безмятежного идиотизма на круглом добродушном лице. С тех пор прошло трое суток.
— Где Швейк? — спросил Лукаш у вольноопределяющегося Марека.
— Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, он пошёл за гуляшом и не вернулся.
— За гуляшом? Три дня назад?
— Так точно. Полевая кухня тогда стояла на восточной опушке, а сейчас, как вы изволите знать, восточная опушка — это уже русские позиции.
Лукаш схватился за голову. Он слишком хорошо знал Швейка и понимал, что тот способен пройти через линию фронта с тем же выражением лица, с каким заходил в пивную «У чаши» на Боислависком проспекте, — то есть с выражением полнейшей, непробиваемой, лучезарной тупости, перед которой пасовали фельдфебели, штабные офицеры и сама австро-венгерская военная машина.
А Швейк тем временем действительно находился по ту сторону фронта. Произошло это следующим образом.
Когда он отправился за гуляшом, то встретил ездового из обозной колонны, который сказал ему, что полевую кухню переместили на два километра левее, так как прежнее место простреливалось. Швейк послушно свернул налево. Потом дорога раздвоилась, и он свернул налево ещё раз, потому что левая тропа показалась ему более утоптанной. Потом ещё раз налево, потому что вообще всегда сворачивал налево — так его научил один знакомый извозчик с Жижкова, который утверждал, что если всё время сворачивать налево, то рано или поздно вернёшься на то же место. Извозчик, правда, говорил это про Прагу, а не про Галицийский фронт, но Швейк полагал, что принцип один и тот же.
Через три часа непрерывного левого поворачивания он вышел к деревне, в которой стояли русские.
— Осмелюсь доложить, — сказал Швейк первому же солдату, направившему на него штык, — я ищу полевую кухню одиннадцатой маршевой роты. Мне сказали, что она где-то здесь. У вас гуляша случайно нет?
Русский солдат, разумеется, не понял ни слова. Он отвёл Швейка к унтер-офицеру, тот — к прапорщику, прапорщик — к поручику, а поручик — к штабс-капитану Воронову, который, на свою беду, немного говорил по-чешски, так как до войны три года прожил в Праге, где изучал пивоварение.
— Вы австрийский солдат? — спросил Воронов.
— Так точно, осмелюсь доложить, — радостно подтвердил Швейк. — Бравый солдат Его Императорского и Королевского Величества. Только я тут совершенно случайно, по недоразумению. Я, изволите видеть, искал гуляш.
— Гуляш? — переспросил Воронов.
— Говяжий. С паприкой. У нас повар — чех из Будейовиц, Балоун его фамилия, он кладёт паприки вдвое больше, чем предписано интендантской инструкцией от тысяча девятьсот двенадцатого года, но это ничего, потому что, как говорил мой покойный дядюшка из Виноград, лучше больше паприки, чем меньше мяса. Хотя мяса тоже было не больно густо, потому что Балоун половину съедает сам, прежде чем...
— Довольно! — прервал его Воронов, чувствуя, как к вискам подкатывает знакомая тупая боль. — Вы — военнопленный. Вас отправят в лагерь.
— Слушаюсь, — кивнул Швейк с видом человека, получившего приятное известие. — Это очень хорошо. Только, осмелюсь доложить, мне бы сначала чего-нибудь поесть, потому что я три дня питался одной сырой репой, которую нашёл в поле. А от сырой репы, знаете ли, случаются такие вещи, что один наш фельдфебель, Матоушек, после сырой репы не мог три дня сидеть, и полковой врач...
— Накормите его! — крикнул Воронов денщику. — И уведите. Христом Богом прошу — уведите его куда-нибудь подальше.
Швейка накормили щами и гречневой кашей. Он съел три порции, выразил одобрение, заметив, что русская каша напоминает ему кашу его тётки из Козлов, только у тётки была гуще и с салом, — и попросил добавки.
В лагере для военнопленных близ Дарницы, куда Швейка доставили через четыре дня, он немедленно сделался всеобщей достопримечательностью. Он рассказывал истории с утра до ночи, причём каждая история начиналась со слов «у нас в Праге был один знакомый» и заканчивалась таким образом, что слушатели не могли понять, была ли это история смешная, страшная или вообще не история, а бессвязный набор слов.
Он вызвался помогать на кухне и в первый же день перепутал мешок соли с мешком соды. Весь лагерь двое суток страдал желудочным расстройством. Швейк искренне огорчился и сказал, что точно такая же история случилась в Праге с одним ресторатором на Карловой площади, который перепутал уксус с водкой, отчего у него двадцать два посетителя одновременно потеряли голос, и ресторатору пришлось...
— Уберите его с кухни! — потребовал начальник лагеря.
Швейка перевели чинить забор. Он чинил его с таким усердием, что через два дня выяснилось: он прибил все доски не с той стороны, так что из лагеря теперь было легко выйти, а вот войти обратно — практически невозможно. Когда ему указали на это, Швейк объяснил, что именно так строил заборы один его знакомый плотник из Нуслей, и ни у кого претензий не было.
Начальник лагеря, капитан Зубов, человек меланхолический и склонный к мигреням, написал рапорт: «Военнопленный Швейк Йозеф представляет собой такую угрозу для морального духа гарнизона и физического здоровья личного состава, что нижайше прошу о его переводе в любое другое расположение.»
Швейка перевели в лагерь под Киевом. Там он пробыл две недели и был отправлен дальше — с рапортом, слово в слово повторявшим зубовский, только вместо «морального духа» было написано «рассудка караульных». Из-под Киева его отправили в Казань. Из Казани — в Самару. Из Самары попытались отправить обратно в Казань, но в Казани наотрез отказались его принять.
За два месяца Швейк побывал в четырёх лагерях, и из каждого его провожали с облегчением, которое обычно испытывает гарнизон осаждённой крепости, когда неприятель наконец снимает осаду.
— Осмелюсь доложить, — говорил Швейк каждому новому начальнику, представляясь, — я человек совершенно безобидный и всегда стараюсь быть полезным. У нас в Праге говорят: тихий пёс кусает больнее, но я и не тихий, и не кусаю. Я, как тот мой знакомый портной с Малой Страны, который...
— Хватит! — кричали начальники.
Но хватит не было никогда. Потому что Швейк — подобно стихийному бедствию, мировой войне и австро-венгерской бюрократии — не имел ни конца, ни края, ни малейшего представления о том, какое действие он производит на окружающих.
В Самаре, однако, произошло событие, изменившее ход швейковских странствий. В лагерь приехала чешская делегация, вербовавшая добровольцев в формирующийся чехословацкий легион. Молодой поручик с горящими глазами произнёс пламенную речь о свободе Чехии, о братских славянских народах и о священном долге каждого чеха.
— Осмелюсь спросить, — поднял руку Швейк, — а в легионе гуляш дают?
— Дают, — растерялся поручик.
— С паприкой?
— Н-наверное...
— Тогда я записываюсь, — сказал Швейк. — Потому что я, с тех пор как ушёл от одиннадцатой маршевой роты, ни разу не ел нормального гуляша. Русская каша — это, конечно, хорошая вещь, но, как говорил один мой знакомый...
Так бравый солдат Швейк оказался уже в третьей армии за время этой войны — после австрийской и русского плена. И у поручика Лукаша, который узнал об этом из перехваченного письма через полгода, случился нервный тик, не прекращавшийся до самого перемирия.
Загрузка комментариев...