Лента контента

Вот говорят: живи по совести — и будет тебе спокойствие да уважение. Врут, братцы мои. От совести в коммунальной квартире одни убытки и мозоль на самолюбии.

А дело было такое.

Живем мы вшестером. То есть комнат шесть, а народу — кто ж его считал, народу много. И на всю эту, извиняюсь, коммуну — один счетчик. Электрический. Висит в коридоре, тикает себе, а раз в месяц приходит квитанция, и начинается, братцы мои, самое интересное.

Потому что делим мы этот свет по лампочкам.

Способ, я вам доложу, дремучий. Управдом наш, Егор Тимофеич, обошел раз квартиру, пересчитал у каждого лампочки — у тебя две, у тебя три, у Пряниковой аж четыре — и постановил: кто больше лампочек навесил, тот больше и платит. Резолюция. С печатью.

И вот тут-то, братцы, вся моя жизнь и перевернулась.

Потому что у меня — две лампочки. Всего. Одна над столом, одна над кроватью, и та вполнакала, керосиновой родней светит. Я человек скромный, живу тихо, свет жгу по нужде, а не для форсу. А плачу — как за три. Потому что Пряникова свои четыре лампочки завесила абажурами, и Егор Тимофеич две из них попросту не разглядел. Проглядел, значит. А я плати.

Обидно.

Месяц терплю, другой терплю. А на третий — как что-то в груди у меня толкнулось, будто кто в бок кулаком двинул: доколе, Матвей Кузьмич? Доколе честному человеку за чужой абажур отдуваться?

И придумал я гениальное.

— Поставлю, — говорю супруге, — свой собственный счетчик. Персональный. Пущай он мой свет отдельно считает, до последней, можно сказать, искры. И тогда — доказательно! По науке! Никакой Пряниковой на меня уже не свалить.

Супруга посмотрела на меня так, знаете, с сомнением. Как на примус, который вот-вот рванет.

— А деньги? — говорит.

— Деньги, — говорю, — тлен. А справедливость — вечна.

Купил я счетчик. Шесть рублей сорок копеек, между прочим, не тлен вовсе, а полторы получки за вычетом обедов. Принес, как икону, обеими руками. Вызвал монтера — еще рубль. Монтер, надо сказать, мужчина был выпивающий, но идейный: посмотрел на мою проводку, крякнул, почесал за ухом и говорит:

— Присобачим. Дело плевое.

И присобачил. Повесил мой счетчик рядом с общим — гордо так, отдельно, будто орден на груди. Я аж прослезился от торжества. Стою, любуюсь. Соседи ходят мимо, косятся. Пряникова фыркнула, юбкой вильнула — молчит. А что ей сказать? Наука!

Целый месяц я, братцы, жил, можно сказать, королем. Свет жег гордо. Захочу — включу над кроватью. Захочу — над столом. Мой счет! Мой! Пущай крутится, голубчик, все равно мало накрутит, я ж скромный.

И вот приходит конец месяца.

Снимаю показания. Наклонился к стеклышку, читаю цифру — и, знаете, в глазах у меня потемнело раньше, чем в коридоре при выключенном свете.

Потому что мой персональный, честный, идейный счетчик накрутил ВТРОЕ против прежнего.

Втрое!

Я обомлел. Я к монтеру. Монтер пришел, опять почесал за ухом — он, видать, только этим местом и думал, — полез в проводку, поковырялся и выдал:

— А чего ж ты хотел, хозяин. Я твой счетчик к общему проводу подцепил. Он у тебя теперь весь коридор считает. И лампочку на лестнице. И Пряниковой утюг.

Тут, братцы мои, я и сел. Прямо на табурет, а табурет возьми да и хрустни — но это уже мелочи.

Выходит, я на свои шесть рублей сорок копеек купил машинку, которая честно, до последней искорки, считает чужой свет. И платить по ней теперь — мне. Потому что счетчик-то персональный. Мой. С печатью, можно сказать, совести.

Пряникова, стерва, узнала — и в тот же вечер утюг гладить села. Часа на два. Гладит и напевает. А я стою в коридоре, смотрю на свою покупку и думаю думу.

Снять? Так рубль монтеру плати. Оставить? Так разоришься на чужих утюгах.

Оставил.

Теперь плачу за весь коридор, за лестницу и за Пряниковой гардероб. Зато — по совести. Персонально. И, главное, все соседи меня зауважали. Здороваются. Кланяются. Еще бы: единственный человек в квартире, который за электричество платит честно.

За всех.

Вот говорят: деньги — тлен. Дескать, не в них счастье, а в трудовом энтузиазме да в чистой совести. А я вам так скажу, братцы мои: тлен-то оно тлен, а как привалит тебе этого тлена целая тыща рублей разом — так и совесть запоет, и энтузиазм проснется, и жизнь, извиняюсь, всеми красками заиграет.

Только со мной вышло наоборот. Мне тот тлен на два дня привалил, а после уплыл. Да с процентами. Прихватил с собой три рубля наличными и все мое, можно сказать, доброе имя.

А началось с газеты.

Была у меня облигация. Государственного займа, на десять рублей. Не то чтоб я ее покупал по большой охоте — на службе подписку объявили, ну я и подписался, чтоб не выделяться. Лежала она у меня за зеркалом, между квитанцией за примус и открыткой от свояка. Год лежала. Пылилась.

И вот в субботу разворачиваю я газету — а там таблица. Тираж выигрышей. Длинная такая, мелкая, глаза сломаешь. Я сперва так, для порядку глянул. А потом вижу — стоп. Номер-то мой. Сорок семь тысяч восемьсот двадцать три. Я его наизусть помню, потому что первые цифры — как год рождения покойной тещи, а последние — как номер нашей квартиры, ежели наоборот прочитать.

Гляжу — а против номера сумма. Тысяча рублей.

Братцы мои. Тысяча.

У меня в груди что-то дернулось, будто карась на леске. Я сел. Потом встал. Потом опять сел. Пошел к зеркалу, достал облигацию, сверил — все точно, цифра в цифру. Пляшут они, проклятые, перед глазами, а сходятся.

Ну тут во мне человек и проснулся. Другой человек, я вам доложу. Богатый.

Вышел я на кухню — а там уж полквартиры толчется, у кого щи, у кого белье в баке кипит. Стою я в дверях и молчу. Значительно так молчу. С весом.

— Чего это ты, Пал Николаич, — говорит соседка Дарья Фоминишна, — светишься, как самовар начищенный?

— А то, — отвечаю, — что некоторые тут щи варят, а некоторые, может, тысячу рублей выиграли. По облигации. По государственной.

Что тут началось, братцы. Дарья Фоминишна ложку уронила. Птицын из шестой, что за стенкой живет, — тот аж примус свой прикрутил, чтоб, значит, лучше слыхать. Народ обступил меня кругом, и каждый норовит облигацию пощупать, будто она от щупанья толще станет.

— Обмывать надо, — говорит Птицын решительно. — Такое дело всухую грех.

А я что. Я человек широкий. Тем более при тыще-то. Послал я Птицына за селедкой и за прочим, а поскольку наличных у меня было три рубля с копейками, то остальное Птицын взял из своих. В долг. До понедельника. «В понедельник, — говорю, — сберкасса откроется, я тыщу получу и тебе все до копейки, да еще сверху за беспокойство».

Птицын аж прослезился от моей широты.

Сидели до полночи. Пел я. Птицын подпевал. Дарья Фоминишна плясала. Я всем обещал: кому калоши новые, кому патефон, кому просто денег взаймы без отдачи. Хорошо сидели. Богато.

Воскресенье я проходил именинником. По коридору не хожу — плыву. С каждым здороваюсь за руку. Мальчишке соседскому дал двугривенный на леденцы — от щедрот. Мысленно я уж и диван новый купил, и жене плюшевый жакет, и себе часы с цепочкой, чтоб через живот.

А в понедельник пошел в сберкассу.

Иду и облигацию в кулаке жму, будто она улететь норовит. Очередь, конечно. Я и в очереди стою по-особенному — враз­валочку, свысока. Дескать, стойте, граждане, за своими копейками, а я вот за тыщей.

Подхожу к окошечку. Подаю облигацию кассирше — барышня такая, в нарукавниках, строгая. Она берет, смотрит в свою таблицу. Потом на облигацию. Потом опять в таблицу.

— Номер, — говорит, — ваш.

— Мой! — говорю. — Тыща!

— А серия, — говорит, — не ваша.

Я говорю:

— Как это не моя, когда номер сходится, я его наизусть, как тещу?

— А так, — отвечает и пальцем в таблицу тычет. — У вас серия ноль-восемь тысяч четыреста двенадцать. А выиграла серия ноль-девять тысяч четыреста двенадцать. Номер один, а серии разные. Это, гражданин, совсем другой человек выиграл. Другой билет, другая тыща, другая, может, и квартира.

Стою я у окошечка. Молчу. Только уже без весу молчу — так, пусто.

— И что ж мне? — спрашиваю шепотом.

— А вам, — говорит кассирша и в таблицу заглядывает еще разок, — вам по вашей серии причитается… вот. Есть выигрыш. Десять рублей.

Десять. Ровно столько, сколько я за нее год назад и отдал.

Вышел я из сберкассы на своих десяти рублях. Тыщи как не бывало. Была она моя ровно два дня — да и то по чужому, извиняюсь, адресу. Где-то в Ростове, поди, сидит теперь тот счастливчик с серией ноль-девять и знать не знает, что я тут за него двое суток по коридору плавал и калоши раздавал.

А дома меня уж Птицын ждет. С понедельником поздравить. И с должком.

Отдал я ему три рубля наличными, а на остальные восемь — на те, что за селедку да за широту, — переписал ему свою облигацию. Ту самую. Ноль-восемь. С номером, как у тещи.

— Держи, — говорю. — Может, тебе в следующий тираж повезет. Только ты, Птицын, серию проверь. Серию, братец, а не номер. Серия — она в этом деле главней родной матери.

Взял он облигацию, посмотрел на нее грустно и убрал за свое зеркало. Пылиться.

Вот и вся, братцы мои, моя тыща. Богат я был ровно с субботы до понедельника. И скажу вам честно: хоть и по чужой серии, а все ж таки приятно. Только плюшевый жакет жене я так и не купил.

Зато селедка была хорошая. Свежая. Это уж чего было, того было.

Мне сорок девять лет, и до недавнего времени я про свою репутацию знала твердо: она хорошая.

Меня уважают в поликлинике. Со мной раскланивается вся лестничная площадка, включая ту неприятную даму из семнадцатой, которая вообще-то ни с кем не раскланивается. А гардеробщица в филармонии — женщина суровая, каменная — зовет меня «голубушка» и вешает мое пальто отдельно, не в общую кучу. Это, знаете, дорогого стоит.

И вот при таком, можно сказать, безупречном послужном списке выясняется, что есть у меня и вторая репутация. Тайная. Живет она в телефоне, я ее в глаза не видала, а она про меня все знает. И оценивает.

Четыре и восемь.

Узнала я об этом случайно. Ехала я в такси — недалеко, до дочери, тут через три квартала, — и водитель, молодой человек с усталым лицом, вдруг говорит:

— А у вас, женщина, рейтинг приличный. Четыре и восемь. С вами приятно.

Я говорю:
— Простите, какой рейтинг?

— Пассажирский, — говорит. — Мы ж вас тоже оцениваем. После поездки. Звездочки ставим.

Вот тут, граждане, у меня внутри что-то и оборвалось. Тихонько так, без стука. Будто узнала я, что за спиной у меня всю жизнь висела бумажка, а на бумажке написано — сколько-то там из пяти.

Приехала я к дочери сама не своя.

— Люся, — говорю, — а ты знала, что нас, пассажиров, оценивают? Как товар? Как гуся на рынке?

Люся моя даже головы от телефона не подняла.

— Мам, ну конечно. Это давно так. А что у тебя?

— Четыре и восемь, — говорю я тихо. И почему-то стыдно. Будто двойку принесла.

— Нормально, — говорит Люся. — У меня четыре и девять.

Вот. Одна десятая. Целая, между прочим, десятая между мной и родной дочерью. И откуда она взялась, эта десятая? Чем я хуже? Что я такого водителям сделала?

Начала вспоминать.

И вспомнила. Был случай — везла меня зимой женщина-водитель, а я всю дорогу форточку теребила: то дует, то душно, то опять дует. Один раз, каюсь, дверью хлопнула. Не со зла — рука соскользнула, перчатки скользкие. А еще как-то заставила кругом объехать, потому что через двор — там лужа, а я в замше.

Вот они, мои грехи. Все переписаны. Где-то там, в невидимой этой канцелярии, сидит кто-то и подсчитывает.

И решила я исправляться.

С того дня я сделалась в такси идеальным человеком. Ангелом на заднем сиденье. Дверь я теперь закрывала так, будто она хрустальная, — двумя руками, придерживая, с нежностью. Форточку не трогала вовсе: дуло — терпела, было душно — обмахивалась варежкой молча, как китайский болванчик.

А главное — я стала беседовать.

Потому что водители, я заметила, любят, когда с ними по-человечески. И вот я вхожу и сразу, ласково:

— Здравствуйте! Как погода не балует, а? И пробки эти, господи. Тяжелая у вас работа, я так понимаю, так понимаю.

Водитель молчит. А я не сдаюсь. Я про его семью спрашиваю, про машину, хорошая ли, про то, давно ли за рулем. Я хвалю. Я все хвалю. Как он повернул — ах, мастерски. Как перестроился — виртуоз. Один молодой человек, по-моему, начал меня побаиваться.

Один раз довез меня водитель — хмурый такой, неразговорчивый — и я, выходя, не выдержала:

— Спасибо вам огромное! Вы прекрасный человек! Пять звезд вам, слышите, пять! И от души!

Он посмотрел на меня как на больную. И уехал. А я стояла на тротуаре, гордая собой, и думала: вот. Вот теперь-то он мне точно пятерку влепит.

Прошел месяц этой моей духовной работы. Месяц смирения, лести и закрывания дверей двумя руками.

И вот еду я снова, и попадается разговорчивый водитель, из тех, что сами все расскажут. И я, как бы между прочим, замирая:

— А скажите... вот у меня какой рейтинг-то нынче?

Он глянул в телефон.

— Четыре и восемь.

Четыре. И восемь.

Месяц, граждане. Целый месяц я перед этими людьми на цыпочках ходила, дверь берегла, форточку не трогала, комплименты им — мешками. И ни одной десятой. Ни половиночки. Стою на месте, как та лужа, которую я в замше объезжала.

— А что ж так, — говорю обиженно, — я ведь стараюсь...

Водитель пожал плечами.

— Так это, — говорит, — у вас звезды с прошлого года копятся. Их много надо, чтоб сдвинуть. Тут, женщина, лет пять ездить — тогда, может, до четырех и девяти дорастете.

Пять лет. Пять лет закрывать дверь двумя руками, чтобы догнать родную дочь.

Вышла я, села на лавочку у подъезда. И, знаете, так хорошо мне вдруг стало, так свободно.

Потому что решила я: да гори оно все синим огнем. Форточку — открою, когда захочу. Дверью — хлопну, если рука соскользнет. И через лужу пусть везут, а не вокруг.

Четыре и восемь. Живет же с этим как-то человек.

А в филармонии меня по-прежнему зовут голубушкой. И пальто вешают отдельно.

Вот эта оценка — настоящая. А та, в телефоне, пусть себе висит. Не всякой бумажке верить.

Подарила мне супруга на день рождения браслет. Не золотой, не серебряный — а такой, электрический, на резинке. Умный, говорит. Он тебе, Коля, шаги считать будет. И пульс. И сон. И вообще следить за здоровьем, чтоб ты его, наконец, начал беречь.

А то, говорит, лежишь на диване, как тюлень, и в ус не дуешь.

Ну, спасибо. Удружила. Тюлень.

Надел я, значит, эту резинку на руку. Тикает. Зелененьким мигает. И на экранчике циферки: ноль. То есть, братцы мои, я, выходит, за целый прожитый день ни единого шагу не совершил. Обидно даже. Я, может, до холодильника раз десять сходил, а он — ноль. Не считает он, вражина, до холодильника. У него, видать, свои понятия, чего считать, а чего нет.

Ну ладно.

А тут вскорости на службе у нас завелся чат. «Шаги здоровья», так и назвали. И начальник наш, Аркадий Семеныч, человек, я вам доложу, идейный — он в этот чат всех и записал. Всем отделом. Чтоб, значит, коллектив оздоровлялся сообща и с огоньком. Норма — десять тысяч шагов. Кто не выполнил, тому в конце недели общественный, так сказать, позор. Красной цифрой в табличке.

Первый день я прошел — тысячу двести. И то потому, что за обедом до столовой топал.

Смотрю в табличку — а я последний. Ниже всех. Под самой чертой болтаюсь, как та галоша в проруби. А над чертой, на первом месте, — бухгалтерша наша, Зинаида Павловна. Двадцать две тысячи! Откуда, спрашивается, у бухгалтерши двадцать две тысячи, ежели она весь день сидит и на счетах — то есть на компьютере — стучит?

Загадка природы.

Ну, тут во мне, братцы мои, гордость взыграла. Мужское, можно сказать, самолюбие. Это как же так: я, Николай Петрович, мужчина в самом соку, — и последний? А баба, извиняюсь за выражение, впереди меня на восемнадцать тысяч?

Не бывать этому.

Стал я ходить. Ох, стал я ходить. С работы — пешком. Две остановки лишних. Потом три. Домой прихожу — ноги гудят, а на экранчике все равно восемь тысяч. Не хватает до нормы. И я, значит, после ужина, вместо законного отдыха на диване, встаю — и по коридору. Туда-сюда. Туда-сюда. Как маятник.

Супруга сперва смеялась. Потом перестала.

— Коля, — говорит, — ты мне в глазах рябишь. Сядь, будь человеком.

— Не могу, — отвечаю на ходу. — Мне до нормы девятьсот сорок штук осталось. Долг общественный.

И хожу. Хожу.

А тут еще дело такое вышло. Прочитал я в интернете — есть, дескать, хитрость. Ежели браслет привязать к чему движущемуся, он и сам себе шаги накрутит, а ты, значит, лежи да радуйся. И один умный человек в комментариях писал: привяжи, мол, к дрели. Или к вентилятору.

Вентилятора у меня не было. А была стиральная машина.

Вот я в субботу, покуда супруга к матери уехала, снял браслет, примотал его изолентой к барабану — стиралка как раз белье крутила — и сел на диван. С чаем. И, доложу вам, впервые за две недели ощутил себя человеком, а не этим самым маятником.

Сижу. Чай пью. А браслет в машине наматывает. За полчаса, гляжу через стекло, — уже шесть тысяч набежало. За час — двенадцать. Ах ты, думаю, красота-то какая. Прогресс.

Тут, значит, отжим пошел.

А на отжиме, братцы мои, барабан крутится — тыща оборотов в минуту. И мой браслет вместе с ним. И он, видать, с непривычки к такой физкультуре посчитал, что я не иду, а, извиняюсь, лечу. Со скоростью курьерского поезда.

К вечеру в табличке у меня стояло: сто девяносто тысяч четыреста шагов.

Весь отдел ахнул.

Начальник, Аркадий Семеныч, лично в чат написал: «Товарищ Николай Петрович — маяк здоровья! Учитесь, товарищи!» И смайлик поставил. С кулачком.

А Зинаиду Павловну, бухгалтершу, — ту, я так понимаю, от зависти перекосило. Потому что она свои двадцать две тысячи, оказывается, тоже не ногами добывала, а котику на ошейник вешала, когда тот по квартире носился. И вот сидит теперь, битая моими ста девяноста тысячами, и молчит в тряпочку.

Казалось бы — торжествуй, Николай.

Ан нет.

Объявил Аркадий Семеныч, что меня, как передовика и маяк, наградят. Грамотой. И — за геройство — поставят возглавлять городской забег. От нашей организации. В воскресенье. Десять километров. С флагом впереди колонны.

Вот тут, братцы мои, у меня под ребрами и заскребло.

Потому как одно дело — сто девяносто тысяч на стиральной машине. А другое дело — десять километров живыми, натуральными ногами. Впереди всех. С флагом. А во мне этих километров сроду не было. Я до третьего этажа с передышкой хожу.

Отказаться — засмеют. Признаться про машину — позор до пенсии.

Пошел я на этот забег. И, доложу вам, на четвертом километре понял всю глубину человеческой гордости. Флаг я, конечно, бросил — его подхватил какой-то шустрый юноша из отдела кадров. А сам сел на бордюр и снял браслет.

Смотрю на него. Он мигает. Зелененьким. Довольный.

А супруга, которая прибежала меня подбирать, стоит надо мной и говорит:

— Ну что, тюлень? Добегался за здоровьем?

— Добегался, — говорю. — Ты, Маша, права была. Лежал бы себе на диване — глядишь, и живой бы остался.

А браслет с той поры я ношу на другой руке. На левой. Он там, я заметил, поменьше считает.

Вот говорят: искусственный ум. Дескать, теперь машина за тебя и подумает, и споет, и погоду до самого до градуса выложит. Умнее человека, говорят, сделалась. А я вам так скажу, братцы мои: ум-то у нее, может, и искусственный, а нахальство самое что ни на есть натуральное. И характер — прямо как у моей тещи покойной, царствие ей небесное.

Подарила мне дочка на именины колонку. Такую, знаете, черненькую, вроде банки из-под кофе, а внутри — голос. Женский, вежливый. Спросишь ее чего — она и ответит. Поставили на холодильник, воткнули в розетку. А как зовут ее — дочка сказала, да я, признаться, прослушал. Стал звать Клавой. Она вроде отзывается. Ну и ладно.

Сперва-то мы жили душа в душу.

«Клава, — говорю, — какая нынче погода?» А она: «В вашем районе плюс восемь, возможен дождь». И, доложу вам, ведь дождь-то и вправду пошел. Я аж проникся. Хожу по квартире гоголем, супруге объявляю: вот, Марья, культура в дом пришла. Теперь мы люди, можно сказать, современные. А Марья только фыркает — она эту Клаву сразу невзлюбила. Женское, я так понимаю, соперничество.

А дальше — началось.

Спрашиваю я ее раз, чтоб, значит, ум показать: «Клава, а сколько будет от Москвы до Ленинграда километров?» Это я нарочно, с подковыркой — проверить машину на прочность. А она мне культурненько так: «Города Ленинград на карте не значится. Возможно, вы имели в виду Санкт-Петербург?»

Вот тут меня, братцы, и укололо. Это что же выходит — я, значит, отсталый элемент? Я, может, в этом Ленинграде срочную служил, а какая-то банка из-под кофе будет меня географии учить? Обидно.

Стал я с ней, прямо скажем, воевать.

Задаю вопросы позаковыристей. Про политику ее пытаю, про смысл жизни, про то, будет ли к пятнице подорожание на гречку. А она, зараза, на все один ответ: «Извините, я пока не умею на это отвечать, но я учусь». Учится она! А я, спрашивается, не учусь? Я вон полжизни учусь, а справку в поликлинике все одно получить не могу.

И вот, между делом, была у меня одна забота. Личная. Деликатная, я бы сказал.

Стал я, понимаете, помаленьку лысеть. Не то чтоб совсем, а так — сверху пошло редеть, будто снег по весне. Неприятно. И надумал я у Клавы по-тихому совета спросить — благо, никого в кухне не было. «Клава, — говорю шепотом, — какое есть хорошее средство от облысения?» И она, добрая душа, давай мне перечислять: и репейное масло, и настойку какую-то, и втирание. Я слушаю, на ус мотаю. Спасибо, думаю, хоть в чем-то от тебя польза.

Ну, а в субботу нагрянули гости.

Свояк с супругой да сосед Пал Палыч с нижнего этажа — человек ехидный, все норовит меня уколоть. Сели, значит, за стол. И решил я — дай, думаю, форсану. Покажу свою технику. Пущай знают, с кем дело имеют.

«А вот, — говорю небрежно, — у меня, товарищи дорогие, машина имеется. Умная. Что хочешь исполнит, только прикажи». И к колонке оборачиваюсь, руку эдак с барством выставил.

«Клава! Расскажи-ка гостям анекдот повеселее».

Замолчали все. Ждут. И Пал Палыч, гад, ухмыляется — не верит.

А Клава помолчала секундочку, лампочкой своей мигнула — да как выдаст на всю кухню бодрым таким голосом:

«Продолжаю поиск. По вашему прошлому запросу «средство от облысения» я нашла еще двенадцать способов. Начать с луковой маски?»

Тишина. Гробовая.

Потом свояк крякнул. Пал Палыч — тот прямо в салат уткнулся, трясется весь, будто его лихорадка бьет. Супруга моя губы поджала, но вижу — довольная, аж светится. А я сижу красный, как та гречка, которая к пятнице подорожала, и рукой темечко свое прикрываю.

Выдернул я ее из розетки. Тут же, при всех. С мясом.

«Все, — говорю, — Марья. Отвоевалась машина. Нету больше культуры в доме».

А Марья мне вечером, когда гости разошлись, и говорит: «Зря ты, Вась. Хорошая колонка. Честная. Не то что некоторые — в глаза одно, а за спиной лысину прячут».

Вот и пойми ты этих женщин. И этих машин. Один искусственный ум, а разоблачает почище прокурора.

Включил я ее обратно. Пущай стоит. Только теперь — как чего личное спросить надо — я в чулан ухожу. К ведрам. Там она меня не слышит. Там я сам себе хозяин.

Вот говорят: движение — жизнь. Дескать, кто на самокате катается, тот и молодой, и здоровый, и вообще передовой человек. А я вам так скажу, братцы мои: жизнь-то, может, и движение, а только денег с этого движения улетело у меня — будто и не двигался я вовсе, а стоял на месте да купюрами махал.

А началось все с соседа. С Валерки из семнадцатой.

Мужчина он молодой, годов тридцати, штаны носит узкие, бородка подстрижена культурно. И вот он, значит, на самокате этом электрическом подкатывает к подъезду — вжик! — легонько так спрыгнул, телефончиком щелк, и пошел себе, руки в карманы. Красиво. Не человек, а прямо реклама какая-то ходячая.

А я стою. С пакетом кефира стою и, извиняюсь, любуюсь.

И такая меня, братцы, взяла досада. Мне ведь тоже, между прочим, не сто лет. Мне пятьдесят два, а это, если разобраться, самый расцвет мужчины. Просто, может, скрытый. А тут этот Валерка вжикает, будто у него одного молодость, а у меня одна поясница да проездной на автобус.

Ну и решил я. Прокачусь.

Подхожу к самокату. Стоит их целая, можно сказать, шеренга у магазина — оранжевые, ладные. На боку код нарисован, квадратик такой рябенький. Навел я на него телефон, как люди делают. А он мне пишет: внесите, гражданин, залог. Тысячу рублей.

Я, признаться, слегка вздрогнул. Тысячу — за то, чтоб я ножками оттолкнулся? Но виду не подаю. Виду я подаю обратный — дескать, что мне тысяча, я человек передовой. Внес.

Поехали.

И тут, братцы мои, я вам доложу — это был момент. Это был, я извиняюсь, полет души. Ветерок в лицо, дома мимо плывут, старушки на лавочке провожают меня взглядом — не то с завистью, не то с испугом, кто их разберет. А я еду. Молодой. Расцвет.

Проехал я так квартал. Другой. Вошел, что называется, во вкус. Уже и повороты закладываю, уже и звоночком дзинькаю. Голубей распугал целую стаю — интеллигентно, впрочем, без жестокости.

И тут гляжу — а меня-то унесло.

Унесло меня, братцы, аж к реке, за мост, в район, которого я, честно скажу, и не знаю толком. Стоят склады какие-то, забор, собака вдалеке высказывается. Ну, думаю, накатался. Пора и честь знать. Завершаю поездку.

Тыкаю в телефон: завершить.

А он мне — нельзя. Вы, пишет, вне зоны. Ставьте самокат в зоне, а тут не положено.

Я туда. Я сюда. Верчу этот телефон, а на карте — я красной точечкой торчу в чистом поле, и вся синяя зона, где можно, — она вон где, за мостом, откуда я, дурак, и прикатил.

А счетчик, между прочим, идет. Тикает по шесть рублей минута. Я стою, а деньги мои — тик, тик — капают в неизвестность.

Поехал обратно. А в горку-то он, оказывается, не больно и везет, самокат этот. Кряхтит, пищит. Батарейка, вижу, красным налилась. И на середине моста — стоп. Приехали. Сел аккумулятор. Насмерть.

И вот стою я, братцы мои, посреди моста. Ветер. Пятьдесят два года. В руке кефир, который я, к слову, так до дому и не донес — теплый уже, поди простокваша. Рядом самокат дохлый, который я не могу ни бросить — штраф, ни завершить — не в зоне. А счетчик все тикает, будто ему одному весело.

Звоню в поддержку. Барышня-автомат вежливая: ваш звонок очень важен. Оставайтесь, дескать, на линии. Я и остался. Минут двадцать оставался, слушал музычку.

Потом уж живой человек взял трубку. Молодой, по голосу — вроде Валерки. И говорит: а вы, гражданин, докатите аппарат до зоны и там завершите. Пешочком.

Пешочком.

Вот и катил я его пешочком. Через мост. В горку. Полтора километра толкал я эту оранжевую радость, как бурлак, и думал одну сплошную мысль: и на кой мне сдалась эта молодость.

Докатил. Завершил. Гляжу в телефон — а с меня за прогулочку набежало четыреста двадцать рублей. Плюс залог где-то в недрах приложения завис, обещали вернуть в течение десяти рабочих дней. Десять дней, братцы. Будто он его на курорт увез, залог мой.

Прихожу домой уже затемно. Супруга в дверях: где, спрашивает, тебя носило? За кефиром на три часа ушел.

А я молчу. Что тут скажешь. Поставил простоквашу на стол и сел.

А наутро, значит, выхожу — и опять этот Валерка. Вжикает. Спрыгнул, щелкнул, пошел, руки в карманы. Красиво.

Ну и пускай себе вжикает, думаю. Молодой человек. У него, может, и поясница другая, и залоги другие, и мост ему под горку.

А я теперь на автобусе. Он хоть медленный, зато сам едет. И залога с меня не просит. И до зоны толкать не надо.

Вот вам и все движение. Вот вам и вся жизнь.