Развлекательная лента

Дело №14/MC-1815: Подсудимый провёл 14 лет в одиночке и вернулся с островом, состоянием и списком

Классика в нашем времени

Современная интерпретация произведения «Граф Монте-Кристо (Le Comte de Monte-Cristo)» автора Александр Дюма

══════════════════════════════════════
ФЕДЕРАЛЬНЫЙ СУД МАРСЕЛЯ
Зал №3
══════════════════════════════════════

ПРОТОКОЛ СУДЕБНОГО ЗАСЕДАНИЯ
Дело №14/MC-1815 (пересмотр)

Истец: Дантес Эдмон. Тридцать три года по паспорту, хотя в глазах — намного больше. Помощник капитана когда-то. Потом узник. Потом — что-то вроде мифа. Теперь владелец острова Монте-Кристо, и да, денег у него больше, чем его честь была стоила четырнадцать лет назад. Хватит, чтобы купить суд? Наверное. Хотя кто считает.

Ответчики:
1. Вильфор Жерар де — сорок семь лет, прокурор. Парень, который посмотрел на письмо, на папашины связи, на своё будущее и решил. Проще, видите ли, зарыть письмо вместе с одним невиновным, чем разбираться с политикой.
2. Данглар Гаспар, сорок пять. Раньше бухгалтер (воровал, кстати, из кассы — потом выясняется), сейчас банкир. Написал донос; причина: зависть. Совершенно банально, честно говоря.
3. Мондего Фернан — граф де Морсер по документам. Сорок четыре года. Тот, что отнёс письмо на почту. Женился на девушке Дантеса прямо пока тот сидел в замке. Дело молодое, понимаете.

Адвокат истца: сам истец (судья возмущался, потом сдался)
Адвокат ответчиков: Me Бертуччо, назначенный государством; его вид такой, будто он мечтает под стол пролезть

──────────────────────────────────────

СУДЬЯ МОРЕЛЬ:
Открываем. Четырнадцать лет. Не месяцев. Лет. Дело о незаконном содержании Дантеса в замке Иф.

Дарую слово истцу.

ДАНТЕС (встаёт; костюм дороже, чем весь годовой бюджет этого суда):

Ваша честь. Мне было девятнадцать. Помощник капитана — молодой, как пшеничное зёрно; глупый, как новобранец; счастливый, как... неважно. Девушка любила. Капитан ценил. Было будущее — никакого не фантастическое, просто хлеб с оливковым маслом, но живое. Настоящее. Мне принадлежащее.

Потом трое в этом зале решили.

Что мне не место здесь. На земле. При свете.

Один писал. Второй нёс. Третий — вот это занятно — знал, что я невиновен. Точно знал. Но отправил гнить в два на три метра грязного камня.

Камера. Без окна. Крысы — впрочем, они оказались человечнее всех троих. Хотя бы не встраивали карьеру на костях соседа.

СУДЬЯ:
Ответчик Вильфор?

ВИЛЬФОР (голос срывается; руки — прямо видно — трясутся; стакан пролил, протоколист это отметил):

Ваша честь... письмо, которое нёс Дантес, было адресовано моему отцу. Который был... бонапартистом. Если бы я показал — карьера... мне было двадцать пять, я только начинал, тесть, связи...

СУДЬЯ:
Получается, вы запер человека на четырнадцать лет ради должности?

ВИЛЬФОР:
Когда вы это... да. Когда вы так говорите. Да.

ДАНТЕС:
Ещё уточню. Он не просто остался. Он дошёл до генерального прокурора. На моих костях. Генеральный прокурор. Человек, который отправил в камеры тысячи людей, сам заслуживал того, что испытал. Ирония такая тяжёлая, что ей можно ноги сломать.

СУДЬЯ:
Ответчик Данглар.

ДАНГЛАР (потеет; платок, которым лицо вытирает, стоит больше, чем родная деревня Дантеса):

Ваша честь, то письмо — это была шутка. Пьяная глупость. В таверне мы сидели, выпивали, я не думал, что кто-то возьмёт это всерьёз и...

ДАНТЕС:
Шутка. Четырнадцать лет в темноте — смешновато, правда? Вам было тридцать, вы — бухгалтер, который из кассы воровал. Мне — девятнадцать, я — почти капитан. Ваш почерк. Ваша бумага. Ваша мелкая, жидкая, жалкая злоба на того, кто счастливее.

ДАНГЛАР:
Я не знал, что Фернан отнесёт!

ФЕРНАН (поднимается; лицо красное):
Ты мне сам дал! Сказал — смотри, какой твой дружок молодец, что натворил!

ДАНГЛАР:
Я сказал — выброси письмо!

ФЕРНАН:
Ты сказал — делай что хочешь!

Голоса нарастают; никто не слушает друг друга.

СУДЬЯ (молоток):
Молчанием.

Замирают.

В зале становится так тихо, что слышно, как у Вильфора капает пот на красное дерево стола.

ДАНТЕС:
Третий — Фернан. Друг детства. Мы вместе росли; смешные штаны, первые поцелуи, мечты. Он любил мою Мерседес; не скрывал. А мне было нечего скрывать — она выбрала меня. Вот и всё.

А потом меня посадили.

Восемнадцать месяцев прошло. Не лет. Месяцев. И он на ней женился.

ФЕРНАН:
Она думала, ты мёртв!

ДАНТЕС:
Потому что ты ей именно это и сказал; да, я знаю.

В зале гудит тишина, как дверь камеры.

ДАНТЕС:
В тюрьме самое ужасное не голод. Не крысы — к ним привыкаешь через месяца два. Не стены, не мрак, не вообще ничего из того, что романисты про тюрьму пишут. Самое ужасное — это когда понимаешь, что помощь никогда не придёт. Первые два года я ждал писем, проверок, справедливости. На третий год ждал просто так, по привычке. На пятый перестал. На седьмой хотел кончить с собой — не драматично, без записок, просто перестал жевать. Лежал. Смотрел на потолок в полоску света, что падала один час в день, и ждал, когда сердце забьётся слабее.

Потом в стене дырка.

Из неё — старик. Аббат Фариа. С лопатой. С глазами, в которых была вся смелость, которая понадобилась мне на всю жизнь. С картой.

СУДЬЯ:
Аббат Фариа скончался в замке?

ДАНТЕС:
Он. За четырнадцать лет единственный, кто ко мне по-человечески отнёсся. Языки учил, математику, химию, фехтование — зачем мне фехтование в камере, честное слово, не понимаю, но оно пригодилось. Умер рядом со мной; тюремщики зашили его в мешок для трупов. Стандартная процедура. А я его вынул, лёг вместо него, и мешок зашил. Иголкой. Которую шлифовал три года. Одну иголку. Три года.

Потом — тридцать метров вниз. В море. Со скалы.

──────────────────────────────────────

РЕШЕНИЕ СУДА
Дело №14/MC-1815

──────────────────────────────────────

1. Вильфор Жерар де — ВИНОВЕН в злоупотреблении полномочиями, фальсификации, незаконном лишении свободы сроком на 14 лет. Назначается содержание в камере №34 замка Иф. (Судья Морель счёл это справедливым; протоколист заметил, что Вильфор при вынесении приговора больше не потел.)

2. Данглар Гаспар — ВИНОВЕН в ложном доносе, соучастии в преступлении. Полная конфискация имущества. 10 лет заключения. (Банкира пришлось удерживать двум судебным приставам.)

3. Мондего Фернан де Морсер — ВИНОВЕН в предательстве, соучастии, лжесвидетельстве. 12 лет заключения. Лишение графского титула, который, как выясняется из материалов дела, был получен мошенничеством и подделкой документов. На суде он ничего не ответил.

4. Компенсация истцу: суд признаёт, что никакие деньги не компенсируют четырнадцать лет. Суд также отмечает, что истец компенсировался сам — островом, сокровищами и таким количеством вымышленных имён, что паспортное управление Франции ещё долго будет разбираться в его личности.

Особое мнение судьи: Три порока — зависть, трусость, похоть — сломали человека. Одна безумная воля, выкованная в полутьме камеры, заставила за это расплатиться. Суд затрудняется назвать это справедливостью. Но ближе к ней мы, похоже, не подойдём.

Заседание закрыто. 12:47.

──────────────────────────────────────

ПРИМЕЧАНИЕ ПРОТОКОЛИСТА:

Истец уходил в конце; остановился у двери. Повернулся. Посмотрел. На Вильфора — нет, уже не было там. На пустые стулья. На стол судьи. На пятно от пролитой воды.

Потом очень тихо сказал — почти себе, а может, и не для себя:

«Ждать и надеяться. В этих двух словах — вся философия.»

Вышел.

Дверь закрылась. Мягко. Совсем не как дверь камеры.

Монте-Кристо Дюма суд месть справедливость классика адаптация Дантес

Продолжение классики 20 февр. 18:23

Письмо без обратного адреса

Творческое продолжение классики

Это художественная фантазия на тему произведения «Убийство в Восточном экспрессе (Murder on the Orient Express)» автора Агата Кристи. Как бы мог продолжиться сюжет, если бы писатель решил его развить?

Оригинальный отрывок

— В таком случае, — торжественно произнёс мсье Бук, — мы единодушно принимаем первую версию — о постороннем, проникшем в вагон извне. Именно так я и доложу компании «Вагон-Ли» и полиции. Вы согласны, доктор Константин? — Безусловно, — ответил доктор. — Что до вас, мсье Пуаро? — Согласен, — сказал Пуаро. И подумал про себя: «Вот, значит, как я решил.»

— Агата Кристи, «Убийство в Восточном экспрессе (Murder on the Orient Express)»

Продолжение

Поезд тронулся через два часа после того, как было принято решение. Эркюль Пуаро сидел в своём купе и смотрел в окно, за которым проплывали бесконечные снежные равнины. Усы его, обычно закрученные с безупречной симметрией, слегка обвисли — верный признак того, что маленький бельгиец находился в состоянии глубокого душевного смятения.

Он принял решение. Он позволил двенадцати убийцам уйти от правосудия. Он, Эркюль Пуаро, чей ум был храмом логики и порядка, впервые в жизни предпочёл милосердие закону. И теперь этот выбор жёг его изнутри, как кислота, пролитая на мрамор.

— Mon Dieu, — прошептал он, поправляя галстук с механической аккуратностью, — что я наделал?

Дверь купе приоткрылась, и в проёме показалось румяное лицо мсье Бука.

— Дорогой друг, вы не выходили к обеду. Повар приготовил превосходную телятину по-цюрихски, и я осмелюсь сказать...

— Merci, Бук. Я не голоден.

Мсье Бук посмотрел на него с тем особым беспокойством, которое свойственно людям практическим, когда они наблюдают страдания людей мыслящих, — то есть с беспокойством совершенно искренним и совершенно бесполезным.

— Вы всё ещё думаете об этом деле?

— Я думаю о справедливости, мой друг. О том, бывает ли она абсолютной — или каждый раз мы вынуждены выбирать между двумя несправедливостями, и единственная наша заслуга состоит в том, чтобы выбрать меньшую.

Бук нахмурился. Философия была не по его части. Он пробормотал что-то утешительное и вышел, тихо прикрыв дверь.

Пуаро откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед его мысленным взором, словно кадры синематографа, проплывали лица — все двенадцать. Княгиня Драгомирова с её величественным презрением ко всему, что ниже её по рождению и по страданию. Полковник Арбэтнот, чья военная выправка не могла скрыть дрожи рук, когда речь зашла о маленькой девочке. Мэри Дебенхэм — о, мадемуазель Дебенхэм! — с её удивительным самообладанием, которое треснуло лишь однажды, как тонкий лёд на весеннем пруду, когда Пуаро произнёс имя Дэйзи Армстронг.

Они убили человека. Каждый из двенадцати нанёс удар. И каждый из них имел на это право — если можно иметь право на убийство. Кассетти-Рэтчетт был чудовищем, это бесспорно. Он похитил и убил ребёнка, разрушил целую семью, и закон оказался бессилен. Но разве бессилие закона даёт право двенадцати людям стать законом?

Пуаро открыл глаза, достал из нагрудного кармана безупречно сложенный платок и промокнул лоб. За окном проплывала маленькая станция — название мелькнуло и исчезло. Через шесть часов они будут в Белграде. Оттуда — в Лондон. И в Лондоне ему предстоит жить с этим решением.

***

Прошло четыре месяца.

Лондонский апрель выдался на удивление сухим — ни дождя, ни тумана, только блёклое солнце, просачивающееся сквозь городскую дымку. Пуаро сидел в своей квартире на Флорин-Корт, пил горячий шоколад — приготовленный по строжайшему рецепту, с точностью до грамма какао и миллилитра сливок — и просматривал утреннюю почту.

Среди счетов за химчистку, приглашений на благотворительные обеды и каталога новых помад для усов обнаружился конверт без обратного адреса, отправленный из Парижа. Почтовый штемпель был трёхдневной давности. Бумага — хорошая, плотная, цвета слоновой кости. Почерк — женский, уверенный, с лёгким наклоном влево.

Пуаро вскрыл конверт серебряным ножом для бумаг, развернул единственный лист и прочитал:

«Мсье Пуаро,

Я долго думала, писать ли Вам это письмо. Четыре месяца я просыпалась каждое утро с мыслью о том, что нужно написать, и каждый вечер убеждала себя, что не нужно. Сегодня утро победило.

Мы никогда не узнаем, было ли Ваше решение правильным — ибо правильных решений в таких делах не бывает. Бывают только решения, с которыми можно жить, и решения, с которыми жить нельзя. Вы выбрали первое — для нас. Я надеюсь, что и для себя тоже.

После той ночи в поезде мы все разъехались, и каждый понёс свою ношу в одиночестве. Полковник А. вернулся в Индию. Княгиня Д. уехала в свой дом в Ницце. Шведская дама, чьё имя я не стану называть, служит сиделкой в госпитале в Стокгольме — видимо, ей нужно заботиться о ком-то, чтобы не думать.

Я вышла замуж — Вы знаете за кого. Мы живём тихо, в маленьком доме за городом. Он выращивает розы. Я читаю книги. Мы стараемся не вспоминать. Но иногда, ночью, когда товарный поезд проходит мимо нашего дома, я просыпаюсь от стука колёс — и на мгновение мне кажется, что я снова в том вагоне, что поезд стоит, занесённый снегом, и что всё ещё впереди.

Вы спрашивали себя, правильно ли поступили. Я не в силах ответить на этот вопрос. Но могу сказать одно: маленькая Дэйзи Армстронг — ей было бы три года в этом апреле — она была бы Вам благодарна.

М. Д.»

Пуаро аккуратно сложил письмо по линиям сгиба, убрал его в верхний ящик стола — между бланком прачечной и счётом из «Фортнум энд Мейсон» за шоколад — и долго сидел неподвижно. Шоколад остыл. Солнечный луч, пробившийся сквозь штору, медленно пополз по столу, добрался до серебряного ножа и вспыхнул.

Потом Пуаро допил шоколад — холодный, что было для него неслыханным нарушением порядка, — поправил усы, надел шляпу и вышел.

Лондон пах бензином, мокрой шерстью и свежей выпечкой из кондитерской на углу Флорин-Корт. Пуаро шёл по Пикадилли, лавируя между прохожими с грацией человека, привыкшего маневрировать в гораздо более опасных обстоятельствах, когда столкнулся — почти буквально — с высоким худощавым джентльменом в безупречном твидовом костюме.

Полковник Арбэтнот.

Он загорел — индийское солнце оставило на его лице тёмный ровный след. Но глаза были те же: серо-голубые, настороженные, с тем выражением, которое бывает у людей, совершивших нечто непоправимое и знающих об этом.

Они стояли друг против друга посреди тротуара, пока вокруг них, как вода вокруг двух камней, обтекала лондонская толпа. Полковник побледнел под загаром, затем краска вернулась, затем он расправил плечи — так, как это делают военные люди, готовясь к неприятному, но неизбежному разговору.

— Мсье Пуаро, — сказал он.

— Полковник, — ответил Пуаро.

Пауза длилась ровно три секунды — Пуаро считал машинально, как считал всё на свете. Потом полковник протянул руку. Пуаро пожал её. Рукопожатие было крепким, сухим и коротким.

И они разошлись — каждый в свою сторону, — не сказав больше ни слова. Потому что иногда молчание говорит яснее, чем самый искусный допрос, и Пуаро — великий мастер слова — знал это лучше, чем кто бы то ни было.

Он дошёл до моста через Темзу и остановился. Река текла медленно и мутно, унося обрывки газет и мнений. На перила села чайка и уставилась на него жёлтым, совершенно бессмысленным глазом.

— Порядок и метод, — пробормотал Пуаро, обращаясь к ней. — Порядок и метод — вот мой девиз, мадемуазель. Но иногда — très rarement, — иногда высший порядок состоит в том, чтобы его нарушить.

Чайка моргнула и улетела.

Пуаро проводил её взглядом, поправил шляпу и зашагал прочь — маленький, аккуратный, безупречный, — унося с собой тайну двенадцати ножей и одного решения, которое не давало ему покоя и, быть может, не даст уже никогда.

Агата Кристи Эркюль Пуаро Убийство в Восточном экспрессе детективный роман продолжение классики классический детектив справедливость

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты - Image 1

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты - Image 2

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты - Image 3

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты - Image 4

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты - Image 5

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты

2 400 000 ₽

Калининградская обл., Зеленоградский р-н, пос. Кузнецкое

Участок 1180 м² (ИЖС) в зоне повышенной комфортности. Газ, электричество, вода, оптоволокно. В комплекте эксклюзивный проект 3-этажной виллы ~200 м² с бассейном, сауной и террасами. До Калининграда 7 км, до моря 20 км. Окружение особняков, первый от асфальта.

Подробнее

Лента контента

Дело №14/MC-1815: Подсудимый провёл 14 лет в одиночке и вернулся с островом, состоянием и списком

Письмо без обратного адреса

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты

Дело №14/MC-1815: Подсудимый провёл 14 лет в одиночке и вернулся с островом, состоянием и списком

Письмо без обратного адреса

Участок 11,8 сот. ИЖС + проект виллы-яхты

Теги