Лента контента

ВОСЕМЬ МИМОЗ ДЛЯ МАДЕМУАЗЕЛЬ

Записки капитана Артура Гастингса, обнаруженные в архиве лондонского антикварного магазина «Блэквелл и сыновья» в ноябре 2024 года

* * *

Восьмого марта тысяча девятьсот тридцать шестого года я застал Пуаро в состоянии, которое мог бы назвать паникой, — если бы Пуаро хоть раз в жизни признал, что способен паниковать. Но нет. Эркюль Пуаро не паникует. Эркюль Пуаро — обеспокоен. Nuance, как сказал бы он сам.

Он стоял посреди гостиной в халате — безупречном, шёлковом, вишнёвого цвета — и держал веточку мимозы так, словно это был скорпион. На столе — белая коробка, перевязанная жёлтой лентой. Из неё торчали ещё семь веточек, пушистых и ярких, пахнущих тем особенным весенним запахом, который — я никогда не мог подобрать слова — ну, пахнет как обещание. Рядом лежала карточка, и на ней — одна строчка по-французски:

«Pour la huitième — le dernier bouquet».

Для восьмой — последний букет.

— Что это означает? — спросил я, хотя уже чувствовал, как что-то неприятное шевельнулось в желудке. Или это был завтрак. Нет, пожалуй, не завтрак.

— Это означает, Гастингс, что кто-то затеял игру. — Пуаро аккуратно положил мимозу на стол, выровнял её параллельно краю — потому что он Пуаро — и повернулся ко мне. — И финал этой игры — смерть.

Далее он объяснил. Утром позвонила мисс Лемон — его секретарша, чья способность к систематизации уступала, пожалуй, только способности самого Пуаро раздражать людей своей правотой. Мисс Лемон обнаружила в утренней почте странное: семь женщин из числа её знакомых получили нынче утром по веточке мимозы. Анонимно. Без обратного адреса. Все семь — участницы благотворительного комитета леди Констанс Блэквуд, все семь приглашены на сегодняшний гала-ужин в честь — как было напечатано на приглашениях — «Международного женского дня и торжества женского духа».

Ужин должен был состояться в особняке Блэквудов на Итон-сквер. Восемь приглашённых. Семь получили мимозу.

Восьмая — нет.

— И кто восьмая? — спросил я.

Пуаро поднял палец.

— Вот! Вот именно тот вопрос, который маленькие серые клеточки требуют задать. Кто — восьмая? И почему ей предназначен «последний букет»?

Он сделал паузу. Театральную, разумеется. Пуаро без театральной паузы — как Лондон без дождя. Теоретически возможен, но никто такого не видел.

— Мы идём на ужин, Гастингс.

Мне не пришло в голову возражать.

* * *

Особняк Блэквудов производил впечатление. Не то чтобы хорошее — скорее давящее. Тяжёлые портьеры, тёмное дерево, портреты предков с выражением лиц, намекающим на хроническое несварение. Леди Констанс — женщина лет шестидесяти, сухая, прямая, в чёрном платье с единственной ниткой жемчуга — встретила нас в холле.

— Месье Пуаро. — Она произнесла его имя так, словно пробовала незнакомое блюдо и ещё не решила, нравится ли. — Моя племянница сказала, что вы хотели бы присутствовать. Я не возражаю. Здесь нечего расследовать.

Пуаро поклонился.

— Мадам, я пришёл исключительно чтобы отдать дань восхищения прекрасным дамам в их праздник. Rien de plus.

Она не поверила. Я бы тоже не поверил.

Гости собрались в гостиной к семи. Семь женщин — и все получили мимозу утром. Миссис Аделаида Прентис, вдова банкира, — в лиловом, с брошью размером с мелкую птицу. Мисс Элинор Фитцджеральд, журналистка — шумная, в красном, с манерами, от которых леди Констанс морщилась каждые тридцать секунд (я засекал). Доктор Маргарет Уайт, хирург — тихая, руки пианистки, взгляд как скальпель. Миссис Кэролайн Дрю, жена депутата. Мисс Хелен Тёрнер, актриса — настолько красивая, что я забыл имена остальных и вспомнил их, только когда Пуаро ткнул меня локтем в бок. Не слишком деликатно. Миссис Джанет Роу, владелица текстильной фабрики — рукопожатие у неё было как у сержанта. И мисс Вайолет Марш — секретарша леди Констанс, бледная девушка лет двадцати пяти, с тёмными кругами под глазами и привычкой грызть колпачок ручки.

Восемь женщин. Семь получили мимозу.

Вайолет Марш — нет.

Ужин прошёл... странно. Другого слова не подберу. Разговоры были натянуты, как бельевая верёвка после дождя. Леди Констанс произносила тосты за женское равноправие. Мисс Фитцджеральд спорила — громко, с цитатами из газет, с размахиванием вилкой (леди Констанс при этом закрывала глаза, как человек, переживающий зубную боль). Доктор Уайт молчала. Мисс Тёрнер улыбалась — профессионально, чуть рассеянно, как на фотографии для журнала. Пуаро ел, похвалил суп — суп был чудовищный, но Пуаро дипломат — и наблюдал.

Я тоже наблюдал. Не так продуктивно, надо полагать.

В четверть десятого леди Констанс поднялась из-за стола.

— Прошу прощения, — сказала она. Голос ровный. Лицо — нет. Что-то в лице было неправильным, но я не успел понять что. — Мне нужно... припудрить нос.

Вышла.

Через двенадцать минут — я засёк, потому что после замечания Пуаро о моей ненаблюдательности стал засекать всё подряд, назло — Вайолет Марш забеспокоилась.

— Леди Констанс не из тех, кто задерживается, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. И поднялась.

Мы нашли её в дамской комнате.

Мёртвой.

* * *

Тело лежало у туалетного столика — если это можно назвать «лежало». Скорее — осело, как мешок с мукой, которому вдруг перерезали шнурок. Одна рука ещё сжимала край столешницы. Костяшки пальцев — белые. Рядом — флакон духов. Маленький, хрустальный, с жёлтой жидкостью и притёртой пробкой. Пахло мимозой. Густо. Приторно. Неправильно — так мимоза не пахнет. Мимоза пахнет весной, а это пахло чем-то химическим, каким-то аптечным подвалом.

Пуаро присел на корточки — осторожно, чтобы не помять брюки; он и на месте преступления оставался Пуаро — и понюхал флакон. Не поднося к лицу. Издалека, едва наклонив голову, как птица.

— Никому не трогать. — Тихо. И потом, громче: — Вызовите полицию. Попросите инспектора Джеппа.

— Яд? — спросил я.

Кивок.

— В духах. Контактный — через кожу. Она нанесла на запястья и шею. Пяти минут достаточно. — Помолчал. — Этот флакон — подарок. Судя по обёрточной бумаге... — он указал на смятый ком золотой бумаги в корзине, — доставлен сегодня утром. Вместе с мимозой.

Вайолет Марш стояла в дверях. Не бледная — белая. Как мел. Как потолок. Как страница, на которой ещё ничего не написали, но вот-вот напишут что-то страшное.

— Эти духи, — сказала она. Голос не дрожал — что удивительно. — Это мой подарок. Мне прислали. А леди Констанс... забрала. Сказала, что секретаршам не полагаются дорогие духи от анонимных поклонников. Что это... неприлично.

Тишина.

Пуаро посмотрел на девушку. Потом — на меня. Потом — снова на неё.

— Мадемуазель, — сказал он очень мягко, — вы были восьмой.

* * *

Джепп приехал через сорок минут. Мрачный, мокрый — на улице лило, как из перевёрнутой Темзы (март, Лондон, что тут скажешь) — и злой на весь свет.

— Пуаро, — сказал он вместо приветствия. — Почему каждый праздник, каждый чёртов праздник, когда нормальные люди дарят цветы или едят ростбиф, — кто-нибудь умирает?

— Потому что, мой дорогой Джепп, преступники — натуры театральные. Им нужна сцена.

— И кто у нас режиссёр?

Пуаро снял пылинку с рукава. Воображаемую. На рукавах Пуаро не бывает пылинок — это противоречило бы устройству вселенной.

— Джеральд Блэквуд. Племянник покойной.

Я вздрогнул. Джеральда на ужине не было. Но я видел его фотографию в холле — молодой человек с лицом, которое в романах описывают как «породистое», а в полицейских протоколах — «без особых примет».

— Его здесь нет! — воскликнул я. — Как он мог —

— Именно, Гастингс. Именно. Его здесь нет. И это говорит мне всё. — Пуаро начал загибать пальцы. — Первое: мисс Марш обнаружила расхождения в финансовых отчётах благотворительного фонда леди Констанс. Двенадцать тысяч фунтов за три года. Испарились. Она рассказала мне об этом на прошлой неделе — по телефону, нервничая, путаясь, извиняясь через каждое второе слово, но факты были ясны.

— Почему вы мне не сказали?! — я был, признаюсь, уязвлён.

— Потому что вы, mon ami, храните секреты, как решето хранит воду. С любовью, с нежностью — но решето. — Он развёл руками. — Не обижайтесь. Это ваша лучшая черта. Вы — открытый человек. Честный. Именно поэтому мне иногда приходится быть нечестным за двоих.

Я промолчал. Не потому что согласился. А потому что спорить с Пуаро бессмысленно — он превращает любой спор в доказательство собственной правоты.

— Второе, — продолжил он. — Деньги тратил Джеральд. Карточные долги, скачки, одна дама в Монте-Карло — детали несущественны. Существенно то, что мисс Марш собрала доказательства. И Джеральд об этом узнал.

— Но зачем тогда — семь букетов другим женщинам? Зачем это представление?

— А! — Пуаро просиял. Буквально — как канделябр, в который разом вставили двенадцать свечей. — Дымовая завеса. Семь букетов — семь ложных следов. Если восьмая женщина умирает, а семь других тоже получили загадочные цветы, — что подумает полиция?

— Маньяк, — сказал Джепп мрачно. — Подумали бы: маньяк.

— Précisément. Безумец, охотящийся на женщин. Кто угодно — только не племянник с карточными долгами, которого даже не было на ужине. Не было на сцене — значит, не подозреваемый. Так он рассчитывал.

— Но леди Констанс перехватила духи... — начал я.

— Oui. — Пуаро больше не улыбался. — Ирония, Гастингс. Скупость леди Констанс — а это была именно скупость, не забота о морали — спасла жизнь мисс Марш. И погубила её собственную. Она увидела дорогой флакон, адресованный секретарше, и не смогла стерпеть. Забрала. Нанесла на себя. И умерла — от подарка, который предназначался другой.

Он замолчал. Снял пылинку с другого рукава (снова воображаемую — я проверил).

— В этом есть что-то древнегреческое, не правда ли? Гордыня. Жадность. Чужая судьба, надетая на себя, как чужое платье.

Джепп скрипнул зубами.

— Философия — это замечательно, Пуаро. Адрес Джеральда у вас есть?

— Отель «Ритц». Номер триста четырнадцать. Он ждёт звонка от мисс Марш — подтверждения, что духи получены и нанесены. Звонка не будет. Но он пока этого не знает.

Джепп натянул шляпу — мокрую, мятую, жалкую шляпу, которую Пуаро каждый раз разглядывал с выражением человека, наблюдающего стихийное бедствие, — и вышел.

* * *

Мы ехали домой в такси. Дождь кончился. Или сделал перерыв — с лондонским дождём никогда не знаешь. Мостовые блестели, фонари двоились в лужах, и город выглядел так, будто кто-то опрокинул его вверх дном и потряс, как снежный шар.

— Пуаро, — сказал я. — А что вы подарите мисс Лемон? На восьмое марта?

Он посмотрел на меня с выражением абсолютного, искреннего, непритворного ужаса.

— Гастингс! Мисс Лемон — мой секретарь. Секретарям не дарят подарков. Секретарям платят жалованье. Вовремя и в полном объёме. Это и есть лучший подарок.

— А неразумный?

— Неразумных людей, Гастингс, я стараюсь не нанимать. Хватает того, что я дружу с одним.

Я засмеялся. Он — нет. Он был абсолютно серьёзен.

В этом — весь Пуаро. Весь, целиком, со всеми его серыми клеточками, воображаемыми пылинками, театральными паузами и неспособностью понять, что шутка — это тоже форма истины. А может, он всё понимал. Может, это я чего-то не понимал. С Пуаро — никогда наверняка не знаешь.

А мимоза на его столе, когда мы вернулись, всё ещё пахла. Весной. Но теперь — тяжелее как-то. Или мне показалось.

Нет. Не показалось.

A. Г.
Лондон, март 1936

Из всех дел, которые мне довелось наблюдать рядом с моим другом Эркюлем Пуаро, это — одно из тех, что я долго не решался предать бумаге. Не потому, что оно было особенно кровавым или сложным, — бывали и хуже. Просто... впрочем, пусть читатель судит сам.

Дело началось в ноябре, в один из тех английских вечеров, когда дождь хлещет по окнам так, будто небо решило вылить на остров всю воду разом. Мы с Пуаро сидели у камина в его лондонской квартире. Он был в скверном расположении духа — не из-за чего-то конкретного, а так. Вообще. Брюзжал.

— Гастингс, этот чай отвратителен.

Чай был превосходен. Я сам его заваривал.

— Гастингс, в этой стране невозможно дышать.

За окном стоял свежий осенний воздух, пахнущий мокрой листвой.

— Гастингс, мне скучно.

Вот это, пожалуй, было ближе к правде. Пуаро не получал серьёзного дела три недели и переносил вынужденное безделье — мягко говоря — болезненно. Он слонялся по комнате, трогал безделушки на каминной полке, переставлял солонку на миллиметр влево, возвращал обратно. Потом снова переставлял. Я едва удерживался от хохота; впрочем, смеяться над Пуаро — занятие чреватое.

Спасение пришло в виде письма.

Автором был некто Эдмунд Локк, отставной полковник, обитавший в имении Барроу-Холл в Суссексе. Полковник звал Пуаро — и меня, само собой, в качестве спутника — провести выходные. Повод? Местный театр давал «Лебединое озеро», и хозяин, меломан до мозга костей, жаждал компании «людей, способных оценить высокое искусство». Кроме того — и тут Пуаро навострил уши — мелькнула фраза о «деликатном вопросе, по которому хотелось бы посоветоваться».

— Деликатный вопрос, Гастингс! — Он потёр руки. — Это неизменно означает нечто любопытное. Едем.

Я не стал возражать.

Барроу-Холл оказался типичным суссекским поместьем: серый камень, плющ по фасаду, запущенный ноябрьский сад с голыми вязами. Дом — елизаветинской эпохи, если я не путаю, — но содержался неплохо. Нас встретила экономка, сухопарая особа лет шестидесяти, и молча проводила в гостиную. В камине полыхал огонь. Пахло яблоками и — откуда-то — корицей.

Гостей, помимо нас, собралось четверо.

Джеральд Трент — литературный агент полковника. Худощавый, лет сорока с лишним, с нервными пальцами и привычкой потирать переносицу. Он беспрестанно мурлыкал себе под нос одну мелодию — снова и снова. Танец маленьких лебедей. Ту-ру-ру-ру, ту-ру-ру-ру. Навязчиво, как зубная боль.

Диана Блэквуд — молодая актриса. Хороша собой. Театральна. Из тех женщин, которые за завтраком сидят так, словно на них направлен софит. У неё были огромные серые глаза и привычка наклонять голову — точно позируя для невидимого фотографа.

Преподобный Мортимер — здешний викарий. Полный, розовощёкий, благодушный, с особым даром начинать предложение, уходить в сторону, возвращаться и терять нить. Пуаро слушал его с выражением кота, следящего за мышью, — то есть с профессиональным интересом и бесконечным терпением.

Мисс Аделаида Пим — соседка полковника, лет семидесяти, в старомодной шляпке. Страстная любительница — вы не поверите — пауков. Именно. Она говорила о них тоном, каким иные бабушки описывают внуков. В первый же вечер мисс Пим поведала мне, что на окне кабинета полковника обитает паук-крестоносец — «великолепный экземпляр, капитан Гастингс, совершенно великолепный; его паутина — произведение искусства!» — и просила, ради всего святого, его не тревожить.

Хозяйка дома, миссис Фелисити Локк, произвела странное впечатление. Женщина лет пятидесяти, ещё привлекательная, с тёмными волосами, тронутыми сединой. Но всё в ней было пропитано раздражением. Она ворчала — на погоду, на прислугу, на расписание поездов, на стоимость угля, на политику, на суп, на сквозняки. Непрерывно. Без видимого повода.

— Ваша супруга чем-то огорчена? — осторожно спросил я полковника, когда мы остались вдвоём перед обедом.

Он уставился на меня с удивлением.

— Фелисити? Нет, что вы. Она всегда... — Осёкся. — Впрочем, последние недели — да, пожалуй. Но причину выяснить не могу. Спрашиваю — отмахивается.

Ужин прошёл сносно. Полковник увлечённо рассказывал о романе, который печатал на старенькой «Ремингтон». Трент мурлыкал своих лебедей. Миссис Локк громила пудинг — и собственный аппетит заодно. Мисс Пим восторгалась крестоносцем. Диана Блэквуд смотрела на Трента так, что мне стало неловко — хотя, быть может, я просто старомоден.

Балет был назначен на следующий вечер.

До следующего вечера полковник Локк не дожил.

Его обнаружила экономка в половине восьмого утра. Он полулежал за столом, лицом на рукописи. Дверь кабинета заперта изнутри. Экономке пришлось звать садовника — здоровенного валлийца, — который высадил замок плечом. Окна закрыты, и — деталь, которую Пуаро заметил первой, — на оконной раме, в безупречной геометрии, сияла паутина крестоносца.

— Прекрасно, — прошептал Пуаро, разглядывая её так, будто перед ним был витраж Шартрского собора. — Ни единая нить не порвана. Через это окно никто не входил. И не выходил.

Но это было ещё не самое странное.

В печатную машинку «Ремингтон» был вбит гвоздь. Длинный — сантиметров двадцать, кровельный, из тех, которыми крепят стропила. Он прошил последний лист в каретке, раздробил литеры и вошёл в столешницу. Бумага вокруг шляпки собралась гармошкой, как юбка.

— Кто-то очень не хотел, чтобы мы прочли эту страницу, — сказал я.

Пуаро качнул головой.

— Или очень хотел, чтобы мы на неё посмотрели, mon ami. Здесь есть разница. — Он осторожно, двумя пальцами, извлёк лист из-под гвоздя. Текст почти погиб, но несколько слов уцелели: «...перевод средств...», «...Трент...» и «...доказательства хранятся в...»

— Трент! — воскликнул я.

— Тише, Гастингс. Ради бога, тише.

Доктор Хейвуд, полицейский врач, констатировал отравление. Предположительно — стрихнин. Никаких следов борьбы на теле. Полковник умер за своим столом, вероятно, во время работы.

А потом Пуаро нашёл глинтвейн.

В спальне, смежной с кабинетом, в платяном шкафу — среди зимних пальто и шляпных коробок — стояла медная кастрюлька с деревянной ручкой. Глинтвейн. Ещё тёплый. Корица, гвоздика, подсохшая апельсиновая корка — всё как полагается. Пуаро наклонился, понюхал, сморщил нос, осторожно отставил.

— Глинтвейн. В шкафу, — произнёс я. — Пуаро, это бред.

— Это не бред, Гастингс. Это паника. Кто-то принёс полковнику отравленный напиток — зная, что тот обожает глинтвейн за вечерней работой. А потом — заслышав шаги в коридоре — сунул улику в ближайшее укрытие. Наспех. Бездарно.

— Но если дверь заперта изнутри...

— Именно, Гастингс. Именно.

Весь день он провёл в беседах с обитателями дома. Я, как водится, присутствовал. Понимал — как водится — меньше, чем хотелось бы.

Миссис Локк рыдала. Потом ругала собственные рыдания. Потом бранила платок, который «совершенно никуда не годится». Потом рыдала опять.

Трент сидел в библиотеке, потирая переносицу. Мурлыкал. Та же мелодия. «Простите, — говорил он, перехватив мой взгляд. — Застряла в голове. Услышал на репетиции позавчера и теперь не могу... ну, знаете, как это бывает — прилипнет мотив, и хоть тресни...» Он махнул рукой.

Диана Блэквуд сидела неподвижно. Бледная.

Преподобный Мортимер, путаясь пуще обычного, рассказал, что вечером, около одиннадцати, звонил церковный колокол.

— Это я, — признался он, густо покраснев. — Видите ли, я шёл мимо церкви, и увидел свет в кабинете полковника. А потом свет — раз! — погас. Резко. И мне сделалось, ну, как бы это... тревожно. И я подумал: если позвонить в колокол, быть может, кто-нибудь...

Объяснение, почему вместо стука в дверь он выбрал колокольный звон, было настолько запутанным, что я потерял нить на второй минуте. Пуаро, однако, слушал с невозмутимым вниманием.

Мисс Пим подтвердила: в десять вечера, во время ежевечернего визита к крестоносцу, паутина была нетронута. «Я подхожу каждый вечер ровно в десять. Это мой ритуал.»

В шесть часов Пуаро собрал всех в гостиной.

Он стоял у камина — маленький, безупречный, с усами, закрученными так, будто они подчинялись собственным законам симметрии. Я видел это десятки раз. Не приедалось.

— Дамы и господа, — начал Пуаро. — Убийство полковника Локка — дело, обладающее определённой красотой. Преступник проявил выдумку. Но допустил четыре ошибки. Вернее — три ошибки и одно невезение.

Пауза. Дрова потрескивали. Дождь барабанил по стёклам. Никто не шевелился.

— Первая ошибка — глинтвейн. Полковник любил этот напиток за вечерней работой; все в доме это знали. Убийца приготовил отравленную порцию и принёс её в кабинет. Полковник отпил. Убийце следовало унести кастрюлю — но он услышал шаги экономки в коридоре и спрятал улику в шкаф смежной спальни. Впопыхах. Без фантазии. И не вернулся.

Пальцы Трента замерли на переносице.

— Вторая ошибка — гвоздь. Двадцатисантиметровый. Кровельный. Преступник вбил его в печатную машинку, чтобы уничтожить текст на последней странице — текст, который его разоблачал. Но в спешке не заметил, что несколько слов уцелели. «Перевод средств». «Трент». «Доказательства хранятся в...» — Пуаро повернулся к литературному агенту. — Полковник Локк обнаружил, мсье Трент, что вы присваивали его гонорары. И печатал письмо адвокату.

Трент дёрнулся, но промолчал.

— Третья ошибка — самая изящная. Песенка. — Пуаро позволил себе улыбку. — Вы утверждали, мсье Трент, что позавчера посещали репетицию «Лебединого озера». Мелодия засела у вас в голове — танец маленьких лебедей. Но видите ли... — Он поднял палец. — Я навёл справки. Позавчерашняя репетиция включала только второй акт. Танец маленьких лебедей — акт третий. Его не репетировали. Вы не были в театре, мсье Трент. Вы были здесь.

Тишина. Густая, как патока.

— Но дверь, — вмешался я. — Она же заперта изнутри.

— Четвёртая деталь, Гастингс. Невезение. Мисс Пим, повторите, пожалуйста: когда вы в последний раз видели паутину целой?

— В десять вечера, — отчеканила мисс Пим.

— И утром — тоже цела. Через окно никто не входил и не выходил. Остаётся дверь. Запертая «изнутри». Но замок старый, поворотный, простой. — Пуаро взглянул на Трента. — В вашем саквояже я обнаружил плоскогубцы и отрезок стальной проволоки. Проволокой, пропущенной под дверью и накинутой на ключ, можно повернуть замок снаружи. Фокус детский. Но действенный. Вам, однако, не повезло с пауком. Паутина мисс Пим доказала, что убийца пользовался дверью. А дверь, «запертая изнутри» — это ваш трюк, мсье Трент.

Трент поднялся. Медленно. Лицо стало серым — не бледным, а именно серым, как газетная бумага.

— Чушь, — сказал он. Но голос треснул.

— Полиция найдёт стрихнин в вашей дорожной сумке. Вы не успели от него избавиться — как не успели забрать глинтвейн из шкафа. — Пуаро помолчал. — Вы убили полковника, потому что он узнал о хищениях. Принесли отравленный глинтвейн. Дождались. Вбили гвоздь в машинку, чтобы уничтожить письмо. Заперли дверь снаружи проволокой. А колокол — звонок преподобного Мортимера, увидевшего, как погас свет, — напугал вас. Вы побежали, забыв кастрюлю. Одна секунда паники.

Трент посмотрел на дверь. На окно. На Пуаро.

— Проклятый паук, — сказал он тихо.

Инспектор Грейвз, ожидавший в прихожей, вошёл и увёл его.

Миссис Локк перестала рыдать. Посмотрела на Пуаро сухими, красными, но совершенно ясными глазами.

— Я знала, — произнесла она. — Все эти недели — знала, что что-то гниёт. А что именно — не могла ухватить. Оттого и злилась на всё подряд. На суп, на погоду, на занавески — на что угодно. Без причины. — Она провела ладонью по лицу. — Спасибо, мсье Пуаро.

Он склонил голову.

Мы уехали следующим утром. В поезде Пуаро молчал, глядя на мелькающие за окном суссекские поля — бурые, мокрые, бесконечно английские. Потом повернулся.

— Гастингс. Заметили ли вы, что я больше не ворчу?

— Заметил, — улыбнулся я.

— Это потому, mon ami, что маленькие серые клеточки получили свою пищу. Без работы они — как тот крестоносец без мухи. Сидят в центре паутины. Ждут. А голодное ожидание делает даже самого терпеливого бельгийца... — он поморщился, — невыносимым.

Я рассмеялся. За окном промелькнул указатель: «Лондон — 40 миль». И где-то в голове — я мог бы поклясться — сидел мотив. Танец маленьких лебедей.

Чёртова мелодия.

Поезд тронулся через два часа после того, как было принято решение. Эркюль Пуаро сидел в своём купе и смотрел в окно, за которым проплывали бесконечные снежные равнины. Усы его, обычно закрученные с безупречной симметрией, слегка обвисли — верный признак того, что маленький бельгиец находился в состоянии глубокого душевного смятения.

Он принял решение. Он позволил двенадцати убийцам уйти от правосудия. Он, Эркюль Пуаро, чей ум был храмом логики и порядка, впервые в жизни предпочёл милосердие закону. И теперь этот выбор жёг его изнутри, как кислота, пролитая на мрамор.

— Mon Dieu, — прошептал он, поправляя галстук с механической аккуратностью, — что я наделал?

Дверь купе приоткрылась, и в проёме показалось румяное лицо мсье Бука.

— Дорогой друг, вы не выходили к обеду. Повар приготовил превосходную телятину по-цюрихски, и я осмелюсь сказать...

— Merci, Бук. Я не голоден.

Мсье Бук посмотрел на него с тем особым беспокойством, которое свойственно людям практическим, когда они наблюдают страдания людей мыслящих, — то есть с беспокойством совершенно искренним и совершенно бесполезным.

— Вы всё ещё думаете об этом деле?

— Я думаю о справедливости, мой друг. О том, бывает ли она абсолютной — или каждый раз мы вынуждены выбирать между двумя несправедливостями, и единственная наша заслуга состоит в том, чтобы выбрать меньшую.

Бук нахмурился. Философия была не по его части. Он пробормотал что-то утешительное и вышел, тихо прикрыв дверь.

Пуаро откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Перед его мысленным взором, словно кадры синематографа, проплывали лица — все двенадцать. Княгиня Драгомирова с её величественным презрением ко всему, что ниже её по рождению и по страданию. Полковник Арбэтнот, чья военная выправка не могла скрыть дрожи рук, когда речь зашла о маленькой девочке. Мэри Дебенхэм — о, мадемуазель Дебенхэм! — с её удивительным самообладанием, которое треснуло лишь однажды, как тонкий лёд на весеннем пруду, когда Пуаро произнёс имя Дэйзи Армстронг.

Они убили человека. Каждый из двенадцати нанёс удар. И каждый из них имел на это право — если можно иметь право на убийство. Кассетти-Рэтчетт был чудовищем, это бесспорно. Он похитил и убил ребёнка, разрушил целую семью, и закон оказался бессилен. Но разве бессилие закона даёт право двенадцати людям стать законом?

Пуаро открыл глаза, достал из нагрудного кармана безупречно сложенный платок и промокнул лоб. За окном проплывала маленькая станция — название мелькнуло и исчезло. Через шесть часов они будут в Белграде. Оттуда — в Лондон. И в Лондоне ему предстоит жить с этим решением.

***

Прошло четыре месяца.

Лондонский апрель выдался на удивление сухим — ни дождя, ни тумана, только блёклое солнце, просачивающееся сквозь городскую дымку. Пуаро сидел в своей квартире на Флорин-Корт, пил горячий шоколад — приготовленный по строжайшему рецепту, с точностью до грамма какао и миллилитра сливок — и просматривал утреннюю почту.

Среди счетов за химчистку, приглашений на благотворительные обеды и каталога новых помад для усов обнаружился конверт без обратного адреса, отправленный из Парижа. Почтовый штемпель был трёхдневной давности. Бумага — хорошая, плотная, цвета слоновой кости. Почерк — женский, уверенный, с лёгким наклоном влево.

Пуаро вскрыл конверт серебряным ножом для бумаг, развернул единственный лист и прочитал:

«Мсье Пуаро,

Я долго думала, писать ли Вам это письмо. Четыре месяца я просыпалась каждое утро с мыслью о том, что нужно написать, и каждый вечер убеждала себя, что не нужно. Сегодня утро победило.

Мы никогда не узнаем, было ли Ваше решение правильным — ибо правильных решений в таких делах не бывает. Бывают только решения, с которыми можно жить, и решения, с которыми жить нельзя. Вы выбрали первое — для нас. Я надеюсь, что и для себя тоже.

После той ночи в поезде мы все разъехались, и каждый понёс свою ношу в одиночестве. Полковник А. вернулся в Индию. Княгиня Д. уехала в свой дом в Ницце. Шведская дама, чьё имя я не стану называть, служит сиделкой в госпитале в Стокгольме — видимо, ей нужно заботиться о ком-то, чтобы не думать.

Я вышла замуж — Вы знаете за кого. Мы живём тихо, в маленьком доме за городом. Он выращивает розы. Я читаю книги. Мы стараемся не вспоминать. Но иногда, ночью, когда товарный поезд проходит мимо нашего дома, я просыпаюсь от стука колёс — и на мгновение мне кажется, что я снова в том вагоне, что поезд стоит, занесённый снегом, и что всё ещё впереди.

Вы спрашивали себя, правильно ли поступили. Я не в силах ответить на этот вопрос. Но могу сказать одно: маленькая Дэйзи Армстронг — ей было бы три года в этом апреле — она была бы Вам благодарна.

М. Д.»

Пуаро аккуратно сложил письмо по линиям сгиба, убрал его в верхний ящик стола — между бланком прачечной и счётом из «Фортнум энд Мейсон» за шоколад — и долго сидел неподвижно. Шоколад остыл. Солнечный луч, пробившийся сквозь штору, медленно пополз по столу, добрался до серебряного ножа и вспыхнул.

Потом Пуаро допил шоколад — холодный, что было для него неслыханным нарушением порядка, — поправил усы, надел шляпу и вышел.

Лондон пах бензином, мокрой шерстью и свежей выпечкой из кондитерской на углу Флорин-Корт. Пуаро шёл по Пикадилли, лавируя между прохожими с грацией человека, привыкшего маневрировать в гораздо более опасных обстоятельствах, когда столкнулся — почти буквально — с высоким худощавым джентльменом в безупречном твидовом костюме.

Полковник Арбэтнот.

Он загорел — индийское солнце оставило на его лице тёмный ровный след. Но глаза были те же: серо-голубые, настороженные, с тем выражением, которое бывает у людей, совершивших нечто непоправимое и знающих об этом.

Они стояли друг против друга посреди тротуара, пока вокруг них, как вода вокруг двух камней, обтекала лондонская толпа. Полковник побледнел под загаром, затем краска вернулась, затем он расправил плечи — так, как это делают военные люди, готовясь к неприятному, но неизбежному разговору.

— Мсье Пуаро, — сказал он.

— Полковник, — ответил Пуаро.

Пауза длилась ровно три секунды — Пуаро считал машинально, как считал всё на свете. Потом полковник протянул руку. Пуаро пожал её. Рукопожатие было крепким, сухим и коротким.

И они разошлись — каждый в свою сторону, — не сказав больше ни слова. Потому что иногда молчание говорит яснее, чем самый искусный допрос, и Пуаро — великий мастер слова — знал это лучше, чем кто бы то ни было.

Он дошёл до моста через Темзу и остановился. Река текла медленно и мутно, унося обрывки газет и мнений. На перила села чайка и уставилась на него жёлтым, совершенно бессмысленным глазом.

— Порядок и метод, — пробормотал Пуаро, обращаясь к ней. — Порядок и метод — вот мой девиз, мадемуазель. Но иногда — très rarement, — иногда высший порядок состоит в том, чтобы его нарушить.

Чайка моргнула и улетела.

Пуаро проводил её взглядом, поправил шляпу и зашагал прочь — маленький, аккуратный, безупречный, — унося с собой тайну двенадцати ножей и одного решения, которое не давало ему покоя и, быть может, не даст уже никогда.