Лента контента

Из всех дел, которые мне довелось наблюдать рядом с моим другом Эркюлем Пуаро, это — одно из тех, что я долго не решался предать бумаге. Не потому, что оно было особенно кровавым или сложным, — бывали и хуже. Просто... впрочем, пусть читатель судит сам.

Дело началось в ноябре, в один из тех английских вечеров, когда дождь хлещет по окнам так, будто небо решило вылить на остров всю воду разом. Мы с Пуаро сидели у камина в его лондонской квартире. Он был в скверном расположении духа — не из-за чего-то конкретного, а так. Вообще. Брюзжал.

— Гастингс, этот чай отвратителен.

Чай был превосходен. Я сам его заваривал.

— Гастингс, в этой стране невозможно дышать.

За окном стоял свежий осенний воздух, пахнущий мокрой листвой.

— Гастингс, мне скучно.

Вот это, пожалуй, было ближе к правде. Пуаро не получал серьёзного дела три недели и переносил вынужденное безделье — мягко говоря — болезненно. Он слонялся по комнате, трогал безделушки на каминной полке, переставлял солонку на миллиметр влево, возвращал обратно. Потом снова переставлял. Я едва удерживался от хохота; впрочем, смеяться над Пуаро — занятие чреватое.

Спасение пришло в виде письма.

Автором был некто Эдмунд Локк, отставной полковник, обитавший в имении Барроу-Холл в Суссексе. Полковник звал Пуаро — и меня, само собой, в качестве спутника — провести выходные. Повод? Местный театр давал «Лебединое озеро», и хозяин, меломан до мозга костей, жаждал компании «людей, способных оценить высокое искусство». Кроме того — и тут Пуаро навострил уши — мелькнула фраза о «деликатном вопросе, по которому хотелось бы посоветоваться».

— Деликатный вопрос, Гастингс! — Он потёр руки. — Это неизменно означает нечто любопытное. Едем.

Я не стал возражать.

Барроу-Холл оказался типичным суссекским поместьем: серый камень, плющ по фасаду, запущенный ноябрьский сад с голыми вязами. Дом — елизаветинской эпохи, если я не путаю, — но содержался неплохо. Нас встретила экономка, сухопарая особа лет шестидесяти, и молча проводила в гостиную. В камине полыхал огонь. Пахло яблоками и — откуда-то — корицей.

Гостей, помимо нас, собралось четверо.

Джеральд Трент — литературный агент полковника. Худощавый, лет сорока с лишним, с нервными пальцами и привычкой потирать переносицу. Он беспрестанно мурлыкал себе под нос одну мелодию — снова и снова. Танец маленьких лебедей. Ту-ру-ру-ру, ту-ру-ру-ру. Навязчиво, как зубная боль.

Диана Блэквуд — молодая актриса. Хороша собой. Театральна. Из тех женщин, которые за завтраком сидят так, словно на них направлен софит. У неё были огромные серые глаза и привычка наклонять голову — точно позируя для невидимого фотографа.

Преподобный Мортимер — здешний викарий. Полный, розовощёкий, благодушный, с особым даром начинать предложение, уходить в сторону, возвращаться и терять нить. Пуаро слушал его с выражением кота, следящего за мышью, — то есть с профессиональным интересом и бесконечным терпением.

Мисс Аделаида Пим — соседка полковника, лет семидесяти, в старомодной шляпке. Страстная любительница — вы не поверите — пауков. Именно. Она говорила о них тоном, каким иные бабушки описывают внуков. В первый же вечер мисс Пим поведала мне, что на окне кабинета полковника обитает паук-крестоносец — «великолепный экземпляр, капитан Гастингс, совершенно великолепный; его паутина — произведение искусства!» — и просила, ради всего святого, его не тревожить.

Хозяйка дома, миссис Фелисити Локк, произвела странное впечатление. Женщина лет пятидесяти, ещё привлекательная, с тёмными волосами, тронутыми сединой. Но всё в ней было пропитано раздражением. Она ворчала — на погоду, на прислугу, на расписание поездов, на стоимость угля, на политику, на суп, на сквозняки. Непрерывно. Без видимого повода.

— Ваша супруга чем-то огорчена? — осторожно спросил я полковника, когда мы остались вдвоём перед обедом.

Он уставился на меня с удивлением.

— Фелисити? Нет, что вы. Она всегда... — Осёкся. — Впрочем, последние недели — да, пожалуй. Но причину выяснить не могу. Спрашиваю — отмахивается.

Ужин прошёл сносно. Полковник увлечённо рассказывал о романе, который печатал на старенькой «Ремингтон». Трент мурлыкал своих лебедей. Миссис Локк громила пудинг — и собственный аппетит заодно. Мисс Пим восторгалась крестоносцем. Диана Блэквуд смотрела на Трента так, что мне стало неловко — хотя, быть может, я просто старомоден.

Балет был назначен на следующий вечер.

До следующего вечера полковник Локк не дожил.

Его обнаружила экономка в половине восьмого утра. Он полулежал за столом, лицом на рукописи. Дверь кабинета заперта изнутри. Экономке пришлось звать садовника — здоровенного валлийца, — который высадил замок плечом. Окна закрыты, и — деталь, которую Пуаро заметил первой, — на оконной раме, в безупречной геометрии, сияла паутина крестоносца.

— Прекрасно, — прошептал Пуаро, разглядывая её так, будто перед ним был витраж Шартрского собора. — Ни единая нить не порвана. Через это окно никто не входил. И не выходил.

Но это было ещё не самое странное.

В печатную машинку «Ремингтон» был вбит гвоздь. Длинный — сантиметров двадцать, кровельный, из тех, которыми крепят стропила. Он прошил последний лист в каретке, раздробил литеры и вошёл в столешницу. Бумага вокруг шляпки собралась гармошкой, как юбка.

— Кто-то очень не хотел, чтобы мы прочли эту страницу, — сказал я.

Пуаро качнул головой.

— Или очень хотел, чтобы мы на неё посмотрели, mon ami. Здесь есть разница. — Он осторожно, двумя пальцами, извлёк лист из-под гвоздя. Текст почти погиб, но несколько слов уцелели: «...перевод средств...», «...Трент...» и «...доказательства хранятся в...»

— Трент! — воскликнул я.

— Тише, Гастингс. Ради бога, тише.

Доктор Хейвуд, полицейский врач, констатировал отравление. Предположительно — стрихнин. Никаких следов борьбы на теле. Полковник умер за своим столом, вероятно, во время работы.

А потом Пуаро нашёл глинтвейн.

В спальне, смежной с кабинетом, в платяном шкафу — среди зимних пальто и шляпных коробок — стояла медная кастрюлька с деревянной ручкой. Глинтвейн. Ещё тёплый. Корица, гвоздика, подсохшая апельсиновая корка — всё как полагается. Пуаро наклонился, понюхал, сморщил нос, осторожно отставил.

— Глинтвейн. В шкафу, — произнёс я. — Пуаро, это бред.

— Это не бред, Гастингс. Это паника. Кто-то принёс полковнику отравленный напиток — зная, что тот обожает глинтвейн за вечерней работой. А потом — заслышав шаги в коридоре — сунул улику в ближайшее укрытие. Наспех. Бездарно.

— Но если дверь заперта изнутри...

— Именно, Гастингс. Именно.

Весь день он провёл в беседах с обитателями дома. Я, как водится, присутствовал. Понимал — как водится — меньше, чем хотелось бы.

Миссис Локк рыдала. Потом ругала собственные рыдания. Потом бранила платок, который «совершенно никуда не годится». Потом рыдала опять.

Трент сидел в библиотеке, потирая переносицу. Мурлыкал. Та же мелодия. «Простите, — говорил он, перехватив мой взгляд. — Застряла в голове. Услышал на репетиции позавчера и теперь не могу... ну, знаете, как это бывает — прилипнет мотив, и хоть тресни...» Он махнул рукой.

Диана Блэквуд сидела неподвижно. Бледная.

Преподобный Мортимер, путаясь пуще обычного, рассказал, что вечером, около одиннадцати, звонил церковный колокол.

— Это я, — признался он, густо покраснев. — Видите ли, я шёл мимо церкви, и увидел свет в кабинете полковника. А потом свет — раз! — погас. Резко. И мне сделалось, ну, как бы это... тревожно. И я подумал: если позвонить в колокол, быть может, кто-нибудь...

Объяснение, почему вместо стука в дверь он выбрал колокольный звон, было настолько запутанным, что я потерял нить на второй минуте. Пуаро, однако, слушал с невозмутимым вниманием.

Мисс Пим подтвердила: в десять вечера, во время ежевечернего визита к крестоносцу, паутина была нетронута. «Я подхожу каждый вечер ровно в десять. Это мой ритуал.»

В шесть часов Пуаро собрал всех в гостиной.

Он стоял у камина — маленький, безупречный, с усами, закрученными так, будто они подчинялись собственным законам симметрии. Я видел это десятки раз. Не приедалось.

— Дамы и господа, — начал Пуаро. — Убийство полковника Локка — дело, обладающее определённой красотой. Преступник проявил выдумку. Но допустил четыре ошибки. Вернее — три ошибки и одно невезение.

Пауза. Дрова потрескивали. Дождь барабанил по стёклам. Никто не шевелился.

— Первая ошибка — глинтвейн. Полковник любил этот напиток за вечерней работой; все в доме это знали. Убийца приготовил отравленную порцию и принёс её в кабинет. Полковник отпил. Убийце следовало унести кастрюлю — но он услышал шаги экономки в коридоре и спрятал улику в шкаф смежной спальни. Впопыхах. Без фантазии. И не вернулся.

Пальцы Трента замерли на переносице.

— Вторая ошибка — гвоздь. Двадцатисантиметровый. Кровельный. Преступник вбил его в печатную машинку, чтобы уничтожить текст на последней странице — текст, который его разоблачал. Но в спешке не заметил, что несколько слов уцелели. «Перевод средств». «Трент». «Доказательства хранятся в...» — Пуаро повернулся к литературному агенту. — Полковник Локк обнаружил, мсье Трент, что вы присваивали его гонорары. И печатал письмо адвокату.

Трент дёрнулся, но промолчал.

— Третья ошибка — самая изящная. Песенка. — Пуаро позволил себе улыбку. — Вы утверждали, мсье Трент, что позавчера посещали репетицию «Лебединого озера». Мелодия засела у вас в голове — танец маленьких лебедей. Но видите ли... — Он поднял палец. — Я навёл справки. Позавчерашняя репетиция включала только второй акт. Танец маленьких лебедей — акт третий. Его не репетировали. Вы не были в театре, мсье Трент. Вы были здесь.

Тишина. Густая, как патока.

— Но дверь, — вмешался я. — Она же заперта изнутри.

— Четвёртая деталь, Гастингс. Невезение. Мисс Пим, повторите, пожалуйста: когда вы в последний раз видели паутину целой?

— В десять вечера, — отчеканила мисс Пим.

— И утром — тоже цела. Через окно никто не входил и не выходил. Остаётся дверь. Запертая «изнутри». Но замок старый, поворотный, простой. — Пуаро взглянул на Трента. — В вашем саквояже я обнаружил плоскогубцы и отрезок стальной проволоки. Проволокой, пропущенной под дверью и накинутой на ключ, можно повернуть замок снаружи. Фокус детский. Но действенный. Вам, однако, не повезло с пауком. Паутина мисс Пим доказала, что убийца пользовался дверью. А дверь, «запертая изнутри» — это ваш трюк, мсье Трент.

Трент поднялся. Медленно. Лицо стало серым — не бледным, а именно серым, как газетная бумага.

— Чушь, — сказал он. Но голос треснул.

— Полиция найдёт стрихнин в вашей дорожной сумке. Вы не успели от него избавиться — как не успели забрать глинтвейн из шкафа. — Пуаро помолчал. — Вы убили полковника, потому что он узнал о хищениях. Принесли отравленный глинтвейн. Дождались. Вбили гвоздь в машинку, чтобы уничтожить письмо. Заперли дверь снаружи проволокой. А колокол — звонок преподобного Мортимера, увидевшего, как погас свет, — напугал вас. Вы побежали, забыв кастрюлю. Одна секунда паники.

Трент посмотрел на дверь. На окно. На Пуаро.

— Проклятый паук, — сказал он тихо.

Инспектор Грейвз, ожидавший в прихожей, вошёл и увёл его.

Миссис Локк перестала рыдать. Посмотрела на Пуаро сухими, красными, но совершенно ясными глазами.

— Я знала, — произнесла она. — Все эти недели — знала, что что-то гниёт. А что именно — не могла ухватить. Оттого и злилась на всё подряд. На суп, на погоду, на занавески — на что угодно. Без причины. — Она провела ладонью по лицу. — Спасибо, мсье Пуаро.

Он склонил голову.

Мы уехали следующим утром. В поезде Пуаро молчал, глядя на мелькающие за окном суссекские поля — бурые, мокрые, бесконечно английские. Потом повернулся.

— Гастингс. Заметили ли вы, что я больше не ворчу?

— Заметил, — улыбнулся я.

— Это потому, mon ami, что маленькие серые клеточки получили свою пищу. Без работы они — как тот крестоносец без мухи. Сидят в центре паутины. Ждут. А голодное ожидание делает даже самого терпеливого бельгийца... — он поморщился, — невыносимым.

Я рассмеялся. За окном промелькнул указатель: «Лондон — 40 миль». И где-то в голове — я мог бы поклясться — сидел мотив. Танец маленьких лебедей.

Чёртова мелодия.